Чтение онлайн

Вскоре после этого случая я с Васичковым пошел в самое опасное место нашей обороны — в окопы на склоне холма перед Пушкарями. Это место было мне хорошо знакомо: здесь мы выбрались из окружения в июле 1942 года. Деревня Пушкари находилась на возвышенности, и немцы отлично просматривали наши окопы и особенно соединяющую их траншею. Ходить здесь было очень опасно: траншея была пристреляна немцами. Рядовых немцы не преследовали, а вот за комсоставом пулеметчики буквально охотились. Когда я пришел в роту, ее командир дал мне такой совет: одеть каску, взять на спину карабин, подпоясаться солдатским ремнем и идти. Васичкова я оставил в блиндаже, а сам, приняв вид обыкновенного бойца, зашагал по траншее к передовым окопам. Траншея была глубокая, но не имела изгибов и хорошо просматривалась из Пушкарей. В стороны от главной траншеи были вырыты глубокие входы к окопам, землянкам, пулеметным площадкам. Я прошел всю траншею и свернул в окоп. Рядом с ним была землянка, бойцы отдыхали, на посту стоял пожилой боец, с которым я поговорил. Осмотрел оружие — все в порядке; рубежи пристреляны, есть стрелковые карточки, в землянке тепло, хотя днем их не топят, чтобы не обнаружить себя. Немцы днем землянки тоже не топили, а зимой в длинные ночи начинали топить точно в пять вечера. К весне день заметно прибыл, и в пять было еще светло, но немцы не имели приказа об изменении времени и топили по-прежнему в пять. И дымок был очень заметен, что нашим разведчикам было на руку. Шаблонность немцев была удивительна: приказано в пять — и все!

С командиром дивизии я побывал и в полку Гриценко. На наблюдательный пункт командира полка (он находился в развалинах сарая) мы прошли ночью: днем сюда незамеченным не пройти. Латышев расспрашивал наблюдателей-разведчиков, что они заметили нового в поведении немцев. Потом он уехал, а я остался с заместителем Гриценко майором Якубовым. Мы пошли в самое отдаленное боевое охранение — в блиндаж, выдвинутый метров на 100 от передней линии окопов. Подход к нему со стороны немцев был открытым и хорошо простреливался пулеметным огнем, а с нашей стороны были большие кучки плотных кустов ивняка. Несколько дней назад здесь немцы увели в плен двух наших бойцов, несущих обед в блиндаж. Был сильный туман, наши бойцы ослабили бдительность, повесили винтовки за спину, а в руках несли котелки с пищей. Немцы появились из-за куста за блиндажом и увели наших бойцов в плен. Это послужило серьезным уроком: было усилено патрулирование на подходах к таким местам, личный состав боевого охранения укреплен более смелыми и подготовленными бойцами. Вот в такой блиндаж мы и пришли глубокой ночью с Якубовым. Станковый пулемет был готов к бою, в блиндаже четверо бойцов: все бодрствуют и попарно наблюдают снаружи за немецкими позициями. Освещением им служил немецкий телефонный провод, подвешенный к потолку в блиндаже. Периодически его зажигают, и он так невероятно чадит, что дышать трудно, — но бойцы терпят. С освещением землянок и блиндажей вообще было трудно. У командного состава были «катюши», а умельцы ухитрялись делать и самодельные лампы со стеклом из обрезанной бутылки.

Другой ночью мы с Якубовым побывали на самом правом фланге обороны дивязии, упиравшемся в 06-шу. Реку занесло глубоким снегом, и она стала проходимой. Наши разведчики здесь пробирались в тыл к немцам. По приказу Латышева саперы поставили здесь заграждения из колючей проволоки, сделали минные поля. В обороне здесь находилась стрелковая рота, и мы встретились с ее замполитом — усатым кубанским казаком с винтовкой со штыком за спиной и клинком на боку. Он не признавал новую должность (заместителя командира роты по политчасти) и всем докладывал оригинально: «Старший лейтенант по политчасти» — и называл свою фамилию. Спрашиваю: «Почему в пехоте и с клинком, вроде пехоте такое боевое снаряжение не положено?» — «Я казак и без клинка воевать не могу». — «А почему не с автоматом, а с винтовкой со штыком?» — «Автомат может отказать, а с винтовкой я всегда готов к бою. Меня живым не возьмут». — Он моментально выхватил клинок, взмахнул им и ловко вложил в ножны. Так что в полку было двое, кто носил клинок: сам командир полка майор Гриценко во всем подражал Чапаеву. Он носил кубанку, клинок, шпоры и усики и очень любил, когда бойцы говорили: «Наш Чапай». Порядок и дисциплина, состояние оружия, боеготовность, состояние окопов, траншей, блиндажей, вид бойцов были в роте выше всяких похвал, бойцы любили своего «старшего лейтенанта по политчасти» и уважали больше, чем командира роты.

Много в дивизии было сделано по развитию и усилению снайперского дела. Все началось внепланово, снайперское дело родилось и развилось здесь из простой случайности. В первые дни моего пребывания в дивизии помощник по комсомолу рассказал о сержанте Зайцеве. Он был в недавнем прошлом башенным стрелком в танке. За самовольную отлучку из части в период формирования его судили, разжаловали до рядового и отправили на фронт, и вот он оказался в нашей части. Скромный, очень выносливый физически, он был примерным бойцом и заслужил звание сержанта. От него и пошло снайперское дело. Шли они с Минкиным в полк и разговаривали. Он сказал, что сам сибиряк, любил охотиться и отлично стреляет. Минкин сразу ухватился за этот повод и предложил Зайцеву стрельнуть по птичке, что сидела на верхушке столба. Тот вскинул свою винтовку и моментально выстрелил — убитая птичка упала со столба. Минкин говорил, что если бы знал, как метко стреляет Зайцев, то не стал бы предлагать ее как цель для стрельбы! Зайцева пригласили в политотдел и предложили открыть охоту на немцев. Он с большим желанием согласился. Там, где недавно немцы свободно разгуливали в траншеях, Зайцев уложил несколько человек и отучил немцев от хождения в открытую. Свое дело Зайцев делал как опытный охотник: выслеживал немцев и бил наверняка. Все его действия контролировались специально выделенным лейтенантом и нашими разведчиками-наблюдателями. Еще в темноте Зайцев выбирал себе позицию и лежал в снегу до рассвета, хорошо замаскировавшись. На нем все было белое, и винтовка обвита белым бинтом. Как только в его прицеле показывался немец, Зайцев делал один выстрел и быстро отползал с места в сторону. Зайцев истребил более двух десятков немецких солдат, когда наша разведка обнаружила, что у немцев появился очень опытный снайпер. Первой его жертвой стал наш лейтенант-снайпер, стрелявший из амбразуры блиндажа. Немецкий снайпер убил его, послав пулю прямо в оптический прицел винтовки. Это было в солнечный день: когда лучи солнца блеснули в прицеле, немец выстрелил. Я сам осматривал этот блиндаж, и разведчики сказали мне, что в пасмурный день из амбразуры можно стрелять, не опасаясь быть обнаруженным, а в солнечный нельзя. Всех на передовой предупредили, что у немцев появился отличный, опытный снайпер, а Зайцеву предложили уничтожить этого немца. В ходе тщательной подготовки Зайцев открыл секрет неуязвимости немца — он стрелял через прорезь в щитке от пулемета, окрашенном в белый цвет. Теперь надо было выманить снайпера для стрельбы, поэтому сделали хорошее чучело — и на него клюнул немец. Позицию для стрельбы по немецкому снайперу Зайцев выбрал сбоку, а не в лоб. Выдвинули чучело, раздался выстрел и тут же второй. Немец ткнулся носом в снег и опрокинул свой защитный щит. Это видели наблюдавшие за стрельбой Зайцева, и снайпера представали к высокой награде. О снайперском успехе узнали во всех частях, и почти в каждой роте нашлись свои снайперы: этим делом увлеклись многие мастера меткого выстрела, и немцы в окопах присмирели. По предложению политотдела был проведен слет снайперов, на который собрали до 40 человек. В большой землянке при штабе дивизии им приготовили по 100 граммов, закуску из сухой колбасы и хлеба. Выступил командир дивизии генерал Латышев, который отметил зачинателя этого дела Зайцева и его наиболее удачливых последователей. Несколько человек выступили с рассказом о своем опыте, а после слета передовиков-снайперов на несколько дней отправили отдохнуть в тыл, в «дом отдыха».

По инициативе заместителя командира дивизии по тылу подполковника Пискунова в тылу дивизии был создан настоящий дом отдыха: с усиленным питанием, баней, хорошим отдыхом, кино. За 4–5 дней фронтовики получали хорошую зарядку здоровья, запасались силами. Наш дом отдыха работал до самого весеннего наступления.

Много пришлось политотделу заниматься организацией нашей разведки. Наши разведчики ходили в тыл к немцам и всегда возвращались с пустыми руками. Пришлось серьезно заняться подбором людей, инструктажем; мы встречали разведчиков после походов в тыл немцев, организовывали им хороший отдых, помогали в оформлении наград. Постепенно назрел перелом: начальнику разведки полка удалось захватить в плен немецкого солдата. Этого для дивизии было мало. Организовывали разведку боем, но захватить пленных не удавалось. Только при Латышеве дело стало поправляться: однажды после налета на немецкие окопы с передовой доложили, что наши разведчики захватили и несут живого немца. Посмотреть на пленного в землянку при штабе собралось несколько человек, был там и я. В землянку вошли четверо разведчиков и втащили на плащ-палатке пленного, вытряхнули его, и все удивились — это был наш советский боец. Когда вынули кляп изо рта, спросили, как он попал к немцам и был взят нашими разведчиками. Он объяснил, что вчера здесь соседняя дивизия проводила разведку боем, но пленных не взяли — немцы перешли в контратаку. Наш боец оказался сзади наступающих немцев, со страха забрался в пустую землянку и просидел в ней весь день. Ночью он собрался уходить, и тут в траншею ворвались наши разведчики, начали осматривать землянки и в первой же обнаружили человека. Ему сунули в рот кляп и потащили. «Я, — рассказал боец, — кричать не стал, боясь, что стукнут по голове». А разведчики на радостях не развернули палатку до самого штаба! Латышев, увидев эту неудачу разведчиков, махнул рукой и ушел, а «нашего пленного» передали соседней дивизии.

Вскоре в дивизию прибыл рядовой боец, сибиряк, Герой Советского Союза (у нас в дивизии Героев не было). Его пригласили в политотдел для выяснения, где ему лучше служить, кто он и что может сделать в нашей дивизии. Я расспросил его, за что получил самую высокую в нашей стране награду. Он рассказал, что служил в 3-й Ударной армии генерала Галицкого. [35] Тот сам занимался делом разведки и узнал о бойце-сибиряке — охотнике на медведей. Вызвал и сказал: «Сможешь притащить живого немецкого офицера — получишь Героя». «Меня не особенно интересовало присвоение Героя, — рассказывал разведчик. — Но притащить немецкого офицера я мог и в этом не сомневался. Действовал один, как в тайге на охоте. Выбрали мне направление, рассказали про офицерский блиндаж, и в ветреную, темную ночь по глубокому снегу уполз я к немецким позициям. След мой хорошо замело. Пролежал остаток ночи и день, изучая режим поведения немцев, запомнил интервал смены постов, их размещение и маршруты движения. Немцы в отхожее место ходят тоже по расписанию. В следующую ночь подполз совсем близко к немецкому блиндажу и стал ждать. Вот вышел немецкий офицер, спустил штаны и стал садиться на бревнышко: я прыгнул, ударил немца кулаком по голове, сунул его в мешок и ушел к своим. Когда хватились немецкого офицера, я был уже в наших окопах. Отвез пленного генералу Галицкому, но когда вытряхнул немца из мешка, то он уже посинел — штаны-то не успел натянуть на себя! Пленным оказался немецкий капитан. Мне передавали, как капитан рассказывал, что пошел «по-большому», чем-то ударили его, и больше он ничего не помнит. Вот за этого пленного я и получил Героя».

Я спросил разведчика, где он хочет у нас воевать. Он ответил, что «хочется и для нашей дивизии достать пленного». Генерал Латышев приказал Героя одного в разведку не пускать, а только с группой. Разведчиков берегли от лишних потерь, тем более такого заслуженного человека. Начали готовить группу во главе с Героем. Мы беседовали с каждым в отдельности, и одного я забраковал — он не был уверен в своих силах.

Разведка уходила в то место, где мне пришлось побывать летом 1942 года. Я хорошо знал эту местность и рассказал разведчикам об одной деревне, расположенной на поляне у самого леса, близко к большаку на г. Белый. Это была деревня Зуи — несколько домиков, примыкающих к лесу. Немцы могут туда наведываться: близко к лесу, хорошие дома, бани — и линия обороны недалеко. К деревне Зуи подход был через территорию, занимаемую соседней с нами дивизией. Идти следовало лесом через нейтральную зону. Немцы занимали оборону по восточной окраине леса, а наши позиции находились в середине леса, по наиболее сухим местам. Нейтральная зона — болотистый лес — не занималась войсками, была плохо проходимой летом, а зимой ее можно было проходить без препятствий. Вот в этот район и ушли наши разведчики во главе с сибиряком. Через сутки наш сосед известил штаб дивизии, что наши разведчики захватили семь пленных. Эта весть всех обрадовала; начались всякие предположения о делах группы. А немного погодя новая весть от соседа — наши разведчики с шестью пленными направились в нашу дивизию. Когда об этом узнал Латышев, то выразил сомнение в успехе разведчиков: «Когда они доберутся до дивизии, то пленных не будет вовсе». Снова позвонили соседям и уточнили, сколько же пленных ведут разведчики, те подтвердили — шесть! К вечеру разведчики доставили в штаб дивизии шесть пленных немцев. Начали выяснять, как это им удалось: ведь такого успеха не было ни в одной соседней дивизии!

Наши разведчики были одеты в белые халаты — рубашки и шаровары — и пошли в разведку с немецкими автоматами. Нейтральную зону они прошли быстро и без помех, к рассвету вышли на опушку леса, где проходил передний край обороны немцев, и увидели семерых немцев, тоже в белом, но с красными повязками на рукавах (мы знали об этом знаке отличия немецких разведчиков). В группе был молодой, худощавый боец-еврей по фамилии Зильберштейн — уже опытный разведчик. Сибиряк надел на рукав красную повязку, а разведчик Зильберштейн крикнул по-немецки. Немцы остановились и, видимо, приняли наших разведчиков за своих. Наши смело пошли навстречу немцам, а те стоят и ждут. Сибиряк был действительно сильным и высоким парнем, он подошел к одному немцу и дернул его за ремень автомата с такой силой, что ремень лопнул и автомат оказался в руках нашего разведчика. Зильберштейн же сказал немцу, что «они плохо одеты» (на немцах под белыми халатами были видны летние шинели). Когда немцы опомнились, было поздно: наши разведчики скомандовали им лечь и очередями из автоматов, пущенными над головами, уложили всех в снег. Потом они отобрали у пленных автоматы, построили их в затылок один за другим и пустились бегом в глубь леса. На случай погони оставили заслон на несколько минут. Бежали до потери сил; когда немцы стали падать, перешли на шаг. Замыкающим шел сибиряк. Немцы понимали, что идут нейтральной зоной, и один из них решился бежать, его прошили автоматной очередью, и как раз это увидели разведчики соседней с нами дивизии. Остальные немцы стали покорнее, и вскоре наши разведчики вышли к соседям, где отдохнули, после чего благополучно вернулись в дивизию. Вся эта операция заняла менее трех суток.

Ночью я присутствовал при допросе пленных. Накормленные, отогревшиеся, они охотно отвечали на вопросы, проявляя даже вежливость: рассказали о себе, командовании, расположении обороны. На наше предложение вернуться обратно согласились трое. Это исходило из общей обстановки на фронте: кончалась Сталинградская битва, уверенность немцев в победе над Красной Армией была подорвана, а то и утрачена. Троих завербованных немецких солдат переправили через линию фронта, но результатов этого до моего ухода из дивизии еще не имелось.

Сибиряка-разведчика приняли в кандидаты в члены партии, и я по его просьбе дал ему рекомендацию. В разведку его больше не посылали, а направили в полк для обучения разведчиков методам ведения разведки.

В декабре 41-я армия генерала Тарасова начала операцию, чтобы отрезать г. Белый от тылов, выйти на соединение с частями, оборонявшимися в районе Гжатска. В обход города с юга на восток наступали корпус сибиряков-добровольцев [36] и танковый корпус генерала Соломатина. [37] Сибиряки прорвали оборону немцев, и в прорыв вошли танкисты, но немцы закрыли прорыв, и наступающие оказались отрезанными от тылов. Положение их было тяжелое; наступление выдохлось, резерва для развития успеха не было, и на выручку сибиряков приехал из Ставки генерал Г.К.Жуков. Насколько мне известно, приехав на участок боевых действий в районе южнее г. Белый, он ознакомился с обстановкой с наблюдательного пункта, устроенного на большой ели, просмотрел позиции немцев и приказал гвардейцам-минометникам дать залп по указанному им рубежу. Гвардейцы дали несколько выстрелов из своих «Катюш» (М-13), но разрывы легли недалеко от наблюдательного пункта, где находился Жуков. Он упрекнул гвардейцев: «Что вы, меня на прицел хотели взять? Так стреляете плохо!» Интересный эпизод из встречи с Жуковым рассказал нам и командир батареи тяжелых орудий на тракторной тяге. Он менял огневую позицию своей батареи; по глубокому снегу тракторы тянули орудия, когда, обгоняя их, подъехала «эмка» — и забуксовала. Из машины вышел капитан и попросил командира батареи вытащить их машину из сугроба. Комбат сказал: «Что вы, я опоздаю на огневые позиции, и Жуков мне голову оторвет за это!» Капитан ничего не сказал, ушел в машину — и из машины вышел Жуков в бекеше. Он слышал разговор и сказал: «Я Жуков, помогите нам, товарищ командир батареи». Тот козырнул: «Сейчас сделаем!» «Эмку» вытащили, и она умчалась.

Немного погодя к нам приехал генерал-лейтенант Соломатин. Я как раз находился у Латышева и слышал, как Соломатин сказал ему: «Здорово у вас получается с регулировщиками движения! Еду, а на перекрестке дорог стоит голый регулировщик и показывает, куда ехать». Латышев говорит: «Вы что, шутите?» — «Да нет, в самом деле, недалеко от вашего штаба на поле стоит голый мертвый человек». Латышев сразу мне: «Начподив, разберитесь с этим!» Я ответил, что еду туда. Да, действительно, на перекрестке дорог стоял голый человек. Но кто он, откуда взялся тут? Ведь днем его не было, значит, «регулировщик» появился только с темнотой. Отвезли замороженного «регулировщика» в медсанбат — это был труп немецкого солдата, причем никаких следов от ран на нем не было. Только через несколько дней выяснилась вся суть этого дела. Уничтожение немцев снайперами вызвало желание многих стать охотниками за немецкими солдатами. В тылах одного полка в сапожной мастерской был боец-армянин. Ему очень хотелось стать снайпером, но его, как отличного мастера своего дела, не отпускали из мастерской: не так уж много было отличных сапожников. Кто-то подзадорил его: «Вот просидишь всю войну с сапожным молотком и немца не убьешь. Что ответишь, когда вернешься домой, когда спросят, как воевал?» Это распалило армянина так, что он сказал: «Вот пойду и живого немца добуду!» Ночью он ушел один и как-то сумел подойти к немецким окопам и захватить в плен немца. Он притащил немца в землянку и думал передать его командованию, но немец сильно простудился (была морозная погода, а он лишь в летнем обмундировании) и умер. Армянин с товарищем раздели его и поставили на перекрестке дорог как регулировщика, не думая о последствиях. Но то, что ему удалось незаметно для наших бойцов перейти передний край и вернуться с пленным, вызывало не только удивление, но и тревогу за потерю бдительности. Бойца из Армении долго хвалили...