Чтение онлайн

Но потом эта война с Россией…

«К черту воспоминания, — ругнулся Гартман. — Надо думать о сегодняшнем дне».

Он начинал презирать себя. Второй месяц в голову лезут разные мысли, которые будоражат, заставляют думать о том, о чем офицеру не положено думать. Распорядок в личной жизни полетел кувырком. Когда-то он был чемпионом по боксу. Дальнейшей боксерской карьере помешал отец, заявив, что сыну прусского юнкера следует владеть не кулаками, а современными видами оружия. Но с той поры, когда занимался боксом, у него осталась привычка ежедневно тренироваться и обливаться холодной водой. Он не изменил ей даже в годы войны, ежедневно если не утром, так вечером находя время для занятий гантелями. Гантели и боксерские перчатки он возил с собой. Он считал, что тренировка тела укрепляет нервы, дает разрядку мозгам. И он действительно удивлял всех своим хладнокровием, умением не теряться в любой обстановке. Ему приходилось много раз пытать людей, слышать их стоны, видеть предсмертные судороги. Это не доставляло ему удовольствия, как некоторым молодчикам из гестапо, но и не действовало на его нервную систему. Просто он добросовестно выполнял приказы. После пыток не заливал себя вином, считая это признаком слабодушия. И вообще он пил мало, хотя для друзей у него всегда было припасено спиртного вдоволь. В подвалах Абрау-Дюрсо он запасся несколькими сотнями бутылок шампанского и ликера. Это привлекало к нему любителей выпить. А кто из офицеров не любил выпить? Разве что майор Гюнтер. Но у того язва желудка, а раньше и он был не дурак выпить. На Восточном фронте наживешь не только язву. Язва — это даже хорошо, можно рассчитывать на тыловую должность. Гюнтер хвастался уже, что его переводят в Данию.

Надо было раньше позаботиться о какой-нибудь Дании. Хотя бы несколько месяцев назад, когда советские моряки создали плацдарм, получивший у них название Малая земля. Эти моряки испортили Гартману настроение. Попав в плен, они дерзят, отчаянно ругаются, никакими пытками из них не вытянешь нужных показаний. Они были физически и духовно сильнее его, Гартмана, потомственного офицера, человека с сильной волей и стальными мускулами. И это злило его, заставляло терять равновесие, хладнокровие и думать, думать о причинах такого явления. Он перестал заниматься гимнастикой, иногда даже не умывался, забывал бриться.

Десант советских моряков в порт явился для командования 17-й немецкой армии полной неожиданностью. Генерал Руофф еще неделю тому назад заявил, что русские не такие безмозглые дураки, чтобы высаживать десант прямо в порт, где вся береговая черта в огневых точках и дотах, заминирована и где на ворота между молами нацелено сто орудий. Данные разведки подтверждали слова генерала. Перехваченные документы, шифровки, донесения агентурных разведчиков говорили о том, что десант готовится, но будет производиться в Южной Озерейке, а дополнительный — в Анапе.

Для Гартмана десант в порт не был неожиданным. У него не было данных о нем, но интуиция опытного разведчика подсказывала ему, что русские моряки предпримут дерзкую вылазку прямо в порт. Он высказал свои предположения командованию, но ему не поверили. А гестаповский офицер Майзель упрекнул его, заявив, что в разведке фантазии неуместны.

Когда советские десантники все же высадились в порт, Гартман даже обрадовался. Кто теперь прав? Значит, он как разведчик вполне соответствует занимаемой должности! Докладывая начальству о десанте, он начинал так: «Как я и предполагал и доносил выше…» Вероятно, Майзель будет посрамлен и не станет относиться к нему с таким высокомерием. В лучшие времена ему плевать было на этого Майзеля, грубияна и выскочку. Но Майзель служит в гестапо, а это такая организация, с которой лучше не связываться.

Гартман был уверен, что десант уничтожат в первую же ночь. Но прошли сутки, вторые, а он существует, несмотря на то что для его уничтожения командование подбросило свежие силы.

Неужели?..

Гартман опять остановился у карты. Да, вот тут, у Перекопа, советские войска закроют выход из Крыма. Зловещая тень Сталинграда нависает над 17-й армией.

В дверь постучали, и вошли два офицера — капитан и лейтенант. Последний был в изорванном мундире, с грязным лицом.

— Мы снова заняли здание холодильника, — доложил капитан. Взято в плен около двадцати моряков. Большинство раненые. Привести для допроса?

Гартман несколько мгновений смотрел на них молча, потом ответил:

— Все ясно без допроса, капитан. Не стоит возни. Отправьте их в лучший мир.

— Понятно, — капитан повернулся к лейтенанту. — Там есть крючья для туш. Подвесьте на них моряков под ребра.

— Есть, — козырнул тот. — Разрешите идти?

Когда лейтенант ушел, капитан сел и глубоко вздохнул.

— Жизнь собачья, — произнес он жалобно. — Знал бы ты, как я устал, как все надоело. Чувствую, что нам все же придется удирать отсюда!

— Да, пожалуй, — подтвердил Гартман. — Предчувствие тебя не обманывает.

— Послушай, Густав, не найдется ли у тебя выпить?

В светлых глазах капитана было просящее выражение.

Этот капитан Курт Штейнер был хорошим приятелем Гартмана. Он не выскочка вроде Майзеля, а опытный штабист, работает в оперативном отделе. И отец, и дед, и прадед его были офицерами вермахта. Вероятно, это первое, что сблизило Густава и Курта.

Курт любил выпить, а выпив, принимался философствовать. Городил он всякую чушь, но Густав не одергивал его, а только снисходительно улыбался.

Вынув из стола бутылку, Гартман заметил:

— Это ликер со спиртом. Обманчивый напиток. Не пей залпом.

— То, что мне надо сейчас, — обрадовался Штейнер.

Он налил полстакана, хлебнул глоток, причмокнул от удовольствия и тут же опорожнил стакан.

— Думаю, что боги на Олимпе пили ликер со спиртом, заключил он. — А ты чего же?

— Я воздержусь.

— Дело твое. Ты не против, если я отдохну у тебя минут двадцать? Надеюсь, за это время русские моряки сюда не доберутся.

— Посиди. Расскажи, что нового на передовой.

Штейнер пересел в кресло, расслабил тело и прикрыл глаза.

— Поспать бы… Что нового, спрашиваешь? Могу тебе ответить словами одного борца, который говорил о прошедшей схватке: то он на мне, то я под ним. Мы их окружили, они нас окружили. Отчаянно бьются… Нам бы таких солдат. Тогда весь мир был бы у наших ног…

— В том-то и дело, Курт, — в задумчивости проговорил Гартман. — Они не боятся смерти. Почему? Я давно задаюсь этим вопросом.

— А я тоже думал об этом. Но я нашел ответ.

— Интересно, — Гартман с любопытством посмотрел на Курта, сдерживая ироническую улыбку.

— Сотни лет русский крестьянин живет в страшнейшей бедности. Он уже привык к ней. Следовательно, он живет все время близко к смерти и уже перестал бояться ее, недосуг думать о ней, так как слишком поглощен удовлетворением животных потребностей, а раз так, то ему не приходится ценить себя как личность. От того, что этот крестьянин надел шинель, ничего не меняется. Смерть не страшит его.

— Любопытно, — заметил Гартман. — Что-то рациональное в твоей теории есть. Но я думаю, что не только поэтому, а… Впрочем долго объяснять, а язык…

Не договорив, он поморщился, как от зубной боли, и снова принялся шагать по бункеру. Штейнер несколько минут молча наблюдал за ним, потом встал и из горлышка бутылки отхлебнул несколько глотков ликера.

— Смотри не перебери, — опять предупредил его Гартман.

— Ну что ты, право, — обиделся тот. — Ты же меня знаешь не первый день. Внутри у меня есть ограничитель.