Чтение онлайн

— Послушайте, — сказал Глушецкий. — В вашем возрасте допускать такие поступки… более чем предосудительно. В каком подразделении служите, как фамилия?

— Сорок с лишним лет меня величают Иосифом Коганом, — вздохнул солдат.

— Бросьте, — нахмурился Глушецкий, сразу вспомнив поэму Багрицкого «Дума про Опанаса». — Не присваивайте чужих имен.

— Честное слово! — изумляясь, что ему не верят, воскликнул солдат. — Вот моя солдатская книжка.

Убедившись, что солдат не врет, Глушецкий невольно улыбнулся:

— Бывают же такие совпадения…

— А в чем дело, товарищ лейтенант? — продолжая изумляться, спросил солдат. — Моя фамилия вам кажется подозрительной?

— Вспомнил другого Иосифа Когана, — произнес Глушецкий. — Только он был не такой.

— В этом нет ничего удивительного, — согласился солдат, успокаиваясь. — У нас в Одессе Иосифов Коганов, как в Москве Иванов Петровых.

— Что вас заставило напиться и буянить?

Солдат вздохнул.

— С горя, товарищ лейтенант. Злая обида душит меня. Кем, думаете, меня назначили? Увидел меня капитан и говорит: «Вот и кладовщик есть». Я было начал отказываться, а мне заявляют: «Что мы, не видим, что ты природный кладовщик? Больше ты ни на что не способен». Каково? Меня вся Одесса знает, я мясником работал, в гражданскую войну с шашкой и винтовкой против беляков и немцев дрался. Оскорбление! Вот я с горя и хлебнул. А тут эти патрули подвернулись, увольнительную требуют. А зачем кладовщику увольнительная? Разозлился и обозвал их. Ну и началось…

Они подошли к дому, в котором жили разведчики. У дверей стояли Гучков и Гриднев. Лейтенант повернулся к Когану и сказал:

— Идите в свое подразделение, — и пошел в дом.

Солдат посмотрел ему вслед и собрался уже повернуться, как его окликнул Гриднев. Солдат подошел.

— Как будто знакомое лицо, — проговорил Гриднев, внимательно разглядывая его. — А где встречал — не припомню.

Солдат тоже внимательно смотрел на Гриднева, словно припоминая.

— Вполне возможно. Все покупатели мяса в Одессе меня знали. Так что…

— Стой! — воскликнул Гриднев. — Так ты же Еська!

— Точно! — обрадовался солдат. — А ты Артемка!

— Ой, друже!

Они обнялись, а потом стали похлопывать друг друга по спине, радостно восклицая.

— На гражданской войне вместе были, — пояснил Гриднев Гучкову. — С одного котелка ели. Ну, рассказывай, Еся, как жизнь твоя протекает. Постарел ты…

Солдат оглянулся на дорогу и увидел идущих патрулей.

— Знаешь что, Артем, давай-ка для беседы выберем место поукромнее. Мне что-то не хочется встречаться вон с теми кавалерами.

— Пошли к нам в роту.

Они поднялись на чердак.

После обеда Глушецкий и Уральцев пошли по батальонам. Вернулись поздно. Скинув шинели, принялись подогревать чайник. После чая Глушецкий вынул из планшета тетрадь, развернул ее и написал заголовок: «План боевой и политической подготовки».

— Завтра разобьем людей по взводам, — задумался он, — а ни одного командира нет. Полковник перебрал несколько лейтенантов и всех забраковал. План составлю, но кто будет его выполнять? Вдвоем трудно.

— Сколько будет взводов — три?

— Два по штату положено. На один взвод можно, пожалуй, поставить Семененко. Он справится. А вот кому поручить второй? Гридневу? Тяжело ему будет. Как-никак, а человеку за сорок. Трегубова? Не потянет…

— А я завтра проведу два собрания — партийное и комсомольское. Изберем парторга и комсорга. Думаю, что парторгом надо избрать Гриднева, а комсоргом Кондратюка.

— Конечно, — согласился Глушецкий. — В отряде они были авторитетными людьми.

— Потом надо будет подобрать редактора боевого листка, взводных агитаторов.

— А мне нужно старшину, два помкомвзвода и шесть командиров отделений. Хватит нам завтра работы.

— Да, со всеми людьми придется перезнакомиться. Ну, раз такое дело, давай спать.

Глушецкий улыбнулся.

— Частенько же вы употребляете словечко «давай».

— Профессиональная привычка, — пояснил Уральцев. — На каменном карьере нагрузишь вагонетку и кричишь наверх: «Давай!», чтобы поднимали. Въелось это слово.

Уральцев уложил в полевую сумку все тетради и блокноты, сунул сумку под подушку и сел на кровать. Сладко зевнув, он тряхнул головой:

— Между прочим, товарищ лейтенант, у меня есть предложение перейти на «ты», когда вдвоем, и звать друг друга по имени. Меня зовут Григорием.

— Не возражаю, — отозвался Глушецкий.

Замполит ему нравился.

— Вот и отлично, — улыбнулся Уральцев и опять зевнул. — Однако давай спать.

Но только он расстегнул пояс, как в дверь постучали. На пороге вырос слегка смущенный Гриднев.

— Заходи, не робей, — сказал он кому-то в открытую дверь.

За ним вошел знакомый Глушецкому солдат Коган.

— Извините, товарищ лейтенант, — сказал Гриднев, обращаясь к Глушецкому. — Хотел бы обратиться к вам с просьбой. Я прошу вот этого солдата зачислить в нашу роту. Знаю его по гражданской войне. Боевым был парнем.

— Был, может быть. А сейчас какой? — нахмурился Глушецкий. — Напивается пьяным, дерется с патрулями.

— С кем не бывает, товарищ лейтенант, — вежливо улыбнулся Гриднев. — Но вы должны мне поверить. Я поручался за Байсарова. Разве он не стал хорошим разведчиком? Ручаюсь и за Когана. Правда, у него возраст такой, как и у меня. Но настоящий мужчина в сорок пять лет — это еще крепкий человек. Коган мясником был. Силенка у него есть.

— Что силенка у него есть — не сомневаюсь, — усмехнулся Глушецкий. — Сам видел его «работу».

Коган стоял с опущенной головой, но при последних словах он чуть улыбнулся и поднял голову.

— Разрешите мне слово сказать, товарищ лейтенант. Если я скажу вам, что у меня ангельский характер, то вы не поверите. А зачем, позвольте вас спросить, разведчику быть ангелом? Какие данные должен иметь разведчик? Ненависть к фашистам у меня есть? В избытке. Я начинен ненавистью, как колбаса мясом. Сила есть? Имеется средний запас. Умею хитрить? Какой одессит не умеет хитрить?! Глаза, уши, ноги есть? В полном порядке. Таким образом, как говорят докладчики, все данные для работы в разведке налицо. Приказ командира для меня закон. Что вы еще хотите от меня?

Глушецкий повернулся к Уральцеву:

— Возьмем?

— Давай, — тряхнул головой Уральцев.

— Спасибо, товарищ лейтенант, — и Коган молодцевато поднес руку к виску. — Жалеть не будете.

Когда Гриднев и Коган ушли, Глушецкий повернулся к Уральцеву:

— Не прогадаем? Как думаешь?

— Мне почему-то он понравился, — в задумчивости произнес Уральцев. — Люблю ершистых. Такие люди в жизни — что соль для хлеба. Однако давай спать.

Рано утром, когда Глушецкий и его замполит пили чай, в комнату неожиданно вошел лейтенант такого высокого роста, что оба от изумления широко открыли глаза.