Чтение онлайн

Логунов вздохнул, и его глаза замаслились.

— Хороша. Сдобная…

— А чего же не поухаживал?

— К чему такой вопрос? — с сожалением произнес Логунов. — Устал, как бродяга. Какие уж нежности.

Из другого конца комнаты раздался голос Гриднева:

— Как это устал? Ведь ты, Логунов, стал подводником.

— Откуда такие сведения? — удивился Логунов. — И думки не было о подводных лодках.

— Лодка ни при чем. Вчера ты на подводе ехал.

Все рассмеялись. Логунов смущенно зачесал затылок.

— Ой, батя, поддел…

Свернув высохшую плащ-палатку, Гучков подсел к Трегубову.

— Если бы летом по этим местам пройтись, — заметил он. — Вроде туристского похода было бы. Хороша местность.

— Летом здесь благодать, — подтвердил Трегубов.

— И ты, Михаил, ходил летом по этим краям с ружьишком?

— Ходил.

— Тебе можно позавидовать. После войны я в гости приеду к тебе. Не возражаешь?

— Приезжай. Побродим.

— А не знаешь, почему такое название селу — Архипо-Осиповка? Дали бы одно название — Архиповка или Осиповка.

— Это что, — улыбнулся Трегубов. — Недалеко от Апшеронской, где мы бывали, есть хутор под названием Курица-Жеребец.

— Это ты уж травишь, — недоверчиво покосился Гучков.

— Посмотри на карту. Так и именуется. А знаешь, почему? Когда-то жил на этом хуторе грек. По-русски говорил плохо. Однажды у него пропал петух. О своей пропаже он опрашивал проезжающих примерно так: «Слушай, не видал, куда побежал курица-жеребец?»… Так и окрестили хутор…

Из маленькой комнаты вышел Уральцев, умытый, причесанный. Он подсел к Гридневу, хотел что-то сказать ему, но, услышав разговор Гучкова и Трегубова, стал слушать. Когда Трегубов замолк, Гучков, посмеиваясь, повернулся к замполиту:

— Чудно, товарищ лейтенант… Где ты живешь? На хуторе Курица-Жеребец… Тьфу!

— А хутор хороший, — заметил Трегубов.

Уральцев спросил Трегубова:

— А об Архипо-Осиповке можете рассказать?

— Слышал, но не знаю, насколько верно. А вы знаете?

— Я не слышал, а читал.

— Расскажите, товарищ лейтенант, — попросил Гучков.

— Ну, слушайте, — сказал Уральцев.

Когда он стал говорить, разговоры в комнате постепенно затихли.

— На побережье Черного моря есть немало названий, которые воскрешают славные страницы истории. Помните, мы проезжали поселок Лазаревский? Он так называется в честь прославленного русского флотоводца Лазарева. А вот Архипо-Осиповка получила название в честь рядового Тенгинского пехотного полка Архипа Осипова. Кстати сказать, на Кубани есть станица Тенгинская, названная в честь этого полка. В нем служил поэт Лермонтов.

— В нашем районе эта станица, — вставил Кондратюк, горделиво поводя глазами. — Там живет дед, отец которого был ординарцем у Лермонтова.

— В те времена горские племена, подстрекаемые турками и англичанами, совершали постоянные набеги на русские крепости и селения. В марте 1840 года нападению подверглось Михайловские укрепление, которое охранял небольшой гарнизон русских солдат. Нападающих было во много раз больше, чем защитников крепости. После длительного боя почти все русские солдаты были убиты или ранены. Враги ворвались внутрь крепости. Тогда русский солдат Архип Осипов сказал товарищам: «Пора, братцы! Кто останется жив, помните мое дело!» — и бросился с факелом в пороховой погреб. Страшный взрыв потряс крепость. Взрывом были уничтожены сотни врагов, а на месте крепости остались одни развалины. Жизни не пожалел солдат-герой… В память о нем назвали возникшее на том месте село…

Наступила короткая тишина.

— Да-а, — протянул Коган, — были люди…

— Богатыри, — промолвил задумчиво Гучков. — Слушаешь, как сказку.

— И сейчас есть такие! — убежденно воскликнул Кондратюк.

— Есть, — подтвердил Уральцев. — В Севастополе немало примеров было. Вспомним подвиг политрука Фильченкова и его товарищей — матросов, которые ценой собственной жизни остановили прорвавшиеся к городу танки. А подвиг матроса Александра Чекаренко! Он повторил подвиг Архипа Осипова.

— Расскажите о нем, — попросил Добрецов. — Некоторые из нас не знают.

— О нем может Кондратюк рассказать, — проговорил Семененко. — Он знал его лично.

Уральцев вопросительно посмотрел на Кондратюка.

— Могу рассказать, — сказал Кондратюк. — Вот как дело было: немцы начали третий штурм Севастополя. Окружили, дьяволы, пороховой склад. Что делать — надо взрывать. Поручили это дело моряку Чекаренко. Установил он взрыватель, а уйти не успел — вот они тут и фашисты. Что делать Чекаренко? Убегать, не выполнив приказа? Отдать военный объект в руки врага в целости? Подбежал он к часовому механизму и перевел его на моментальный взрыв. Сумасшедший взрыв был! Все склады задрожали, а Северная бухта вспенилась. Говорят, что при взрыве погибло немало фашистов. Дорого продал свою жизнь Саша…

— А какой он из себя был? — спросил Добрецов.

— Обыкновенный, — пожал плечами Кондратюк. — Вообще красивый парень…

Задумались солдаты, примолкли. О чем думали? О смерти, о жизни? Спросите матросов, которым много раз приходилось схватываться с врагом в рукопашных схватках, попадать под артиллерийский огонь и под бомбы, и никто из них не скажет, что он не жалел жизни, не боялся за нее, не испытывал чувство страха. Не скажут! Однако они шли в разведку, высаживались десантами, вступали в рукопашный бой, шли на штурм дотов. И многим из них приходилось расставаться с жизнью. Почему же они шли в бой и отдавали свои жизни? Видимо, есть у человека чувства, которые выше чувства самосохранения, желания жить. И в этом — истоки героизма.

Заметив, что разведчики замолкли, потупились, Уральцев переглянулся с Гридневым. Тот понял его взгляд.

— Оно, конечно, умирать страшно, — нарушил молчание Гриднев, широким жестом расправил усы, — но когда эта старуха с косой подойдет — не заметишь. А вот бывает, что и до смерти далеко, а страху такого натерпишься, что готов у старшины просить досрочно белье для смены.

И он выразительно посмотрел на Зайцева, у которого выражение лица было такое, что, казалось, вот-вот парень заплачет. «Переживает», — сочувственно подумал Гриднев.

— Бывало, и запросишь, — мрачным голосом произнес Коган.

— Вспомнился мне первый мой страх, когда на спине холодный пот выступал и душа в пятках трепетала, — щуря глаза, продолжал Гриднев. — Хотите, расскажу? Правда, это было давненько, лет тридцать пять тому назад, когда мальчишкой был.

— Говори, — благосклонно проговорил Логунов. — Время на травлю имеем с запасом.

— Родители мои жили на Урале…

— Земляк, значит, — обрадовался Логунов. — Чего же раньше не объявлялся?

— Какой я уралец, — отмахнулся Гриднев. — Двенадцатилетним мальчонкой увезли меня оттуда. Так вот, значит, послала меня мать отнести в баню небольшой чугунный казан.

Не знаю, как сейчас, а раньше там каждый хозяин имел свою баньку. Надел я казан, как шапку, на голову и пошел. Иду, песни напеваю. День был летний, веселый, настроение у Меня преотличное. Казан хорошо держался на голове, и я вообразил себя непобедимым богатырем со шлемом на голове. Деревянной шашкой рубил «врагов» — лопухи. И тут прыгнул я через канаву, казан соскользнул с ушей, и вся голова оказалась в казане. Пробую снять — не могу, мешают подбородок и затылок. Мучился, мучился — ничего не получается, проклятый казан — ни туда ни сюда. Перепугался я и завыл. А в казане как загудит! На крик прибежала мать, заохала, а сделать ничего не может. Народ с поля едет, смеется. А мне муторно на сердце. Появился отец. Он надумал положить мою голову на камень и разбить казан молотом. Сосед отсоветовал, дескать, от молота не только казан, но и голова пострадает. Тогда отец решил пилить казан напильником. От напильника казан стал греться и жечь мне шею. Я заорал, не помня себя от страха. В головенке одна мысль страшней другой, коленки стали дрожать. Реву так, что казан гудит… Все же сняли. Мать деликатненько стала его поворачивать и стянула. Как увидел я опять свет, зеленую травку, так словно заново народился. Вот уж натерпелся! До сих пор помню! Такого нигде больше не испытывал, хотя на третьей войне приходится быть.