Чтение онлайн

Но сама наизусть почти ничего не знает. Даже то, что знала, забыла. А "Поезд" Саши Черного может слушать пятьдесят раз подряд.

– Еще! Еще! Еще!

* * *

Рассматривали книгу Ревалда...

Отец Сезанна [14] читает газету "L'Evenement".

– Что это?

Говорю:

– Дядя читает газету.

– Это грузинский дядя?

А Сезанн-pere действительно похож на грузина.

* * *

В мире дела идут своим чередом. Эйзенхауэр под напором народного гнева отказался от поездки в Японию. В газете карикатура: премьер Киси сидит в луже.

Машка:

– Это кто?

– Это Киси.

– Кто?!!

– Киси. Так его зовут. Хочешь с ним дружить?

– Гм... Он что-то немножко сердитый.

* * *

Интересуется вопросами жизни и смерти. "А где я, а где она, он были тогда?"

"Что такое умер?"

Что ей сказать и как сказать?

Сегодня читали Сашу Черного. Я говорю:

– Саша Черный очень любил детей.

Это "любил" настораживает ее.

– А где он теперь?

– Далеко.

– Где?

– Очень далеко, Маша.

Подумала и:

– В красненьком домике али в зелененьком живет?

Между прочим, упорно вместо "или" говорит "али".

22.6.60.

Вчера мама и Маша уехали в Лугу. А папу дела задерживают числа до 1 июля в Ленинграде.

Сегодня Элико звонила по телефону. Говорит, дачей довольна. А Машка та в полном восторге. Ест клубнику, которую хозяйка при ней, на ее глазах снимает с грядки!

* * *

О жизни и смерти. Хотя не говорим, но понимает, что умереть - это очень плохо. И боится, что это слово будет произнесено.

Рассказывал ей на днях о нашем детстве. Говорю:

– Тетя Ляля была тогда совсем маленькая. У нее еще косичек не было. Вася был побольше, а я - самый старший...

Перебивает:

– А где теперь Вася?

Я говорил ей - и не один раз, - что он умер.

На этот раз говорю:

– Далеко.

– Живет далеко?

Это "живет" так многозначительно, что не остается сомнений, что именно она имеет в виду.

Говорю:

– Да, живет.

И опять:

– В розовом домике али в голубеньком?

Что за домики - не понимаю. Но если есть домик, тогда святая ложь становится правдоподобнее.

* * *

На улице. Крохотная собачка бежит у ног хозяйки.

– Маша! Смотри!..

– Ой, что это за собачка? Может быть, это наша родилась уже?

23.6.60.

Забыл давеча записать. После долгих споров и колебаний накануне отъезда свели Машку в дамскую парикмахерскую, и там тетя в белом халате отчикала Машину косу. Машка - ничего, не плакала, не горевала, только просила все время, "чтобы было как у мамы".

Подстригли ее в кружок. Стрижка ей не идет, а главное - волосы по бокам болтаются и лезут все время в глаза. Лучше бы уж со своим конским хвостом бегала.

* * *

Утром сидит за столом, изнемогает. На маленькой тарелочке приправленная повидлом манная каша. Машка не ест, вертится на своем стульчике.

– Ты что?

Вздохнула:

– Не знаю... что-то кашу не хочется.

Этим "что-то" она как бы смягчает (и довольно часто) недозволенную формулу "не хочу".

24.6.60.

От наших лужанок ни слуху ни духу. Обещали писать и не пишут.

Переписываю - в день по чайной ложке - те записи, которые делал на бумажных клочках...

* * *

Сидела за своим столиком, обедала. Рядом на оттоманке развалился наш котище.

Маша:

– Кот, уйди! Ты что не уходишь? Папа, кот на скатерть лег! У него же муравьи и глисты.

– Что у него?!!

Поправилась:

– У него комары и глисты.

Это она комаров и муравьев с блохами спутала. Знает, что и первые, и вторые, и третьи кусаются.

27.6.60.

Первое письмо из Луги. Мама устала, измучилась устройством быта, но при этом не нахвалится тамошней природой, ее красотой, целительностью воздуха и так далее.

Маша блаженствует.

Целый день в саду. Только есть домой приходит.

Подружилась, по словам мамы, с хозяином, отставным полковником, поливает из маленькой лейки грядки, получила "надел" - собственную маленькую грядку, с огурцами, кажется...

* * *

Недели две назад - голос за дверью моей комнаты:

– Можна?

Говорю:

– Да, мамочка.

Появляется Машка:

– Ты думал - мама?

– Да, я думал - мама.

Страшно ей понравилось, что ее за маму могут принять.

– Давай еще подумай. Хорошо?
– говорит она и быстро выходит из комнаты, чтобы еще раз постучаться и спросить:

– Мож-на?

* * *

Скучаю без тебя, Машка. Скоро, надеюсь, увидимся. До свиданья, дружочек. Маруська моя курносая!..

3.7.60. Луга.

Уже четвертый день папа в Луге. Ехал сюда автобусом. После двух с половиной часов качки и тряски вышел, пошатываясь, на привокзальную площадь, огляделся: никого нет, никто не встречает.

И вдруг - где-то далеко-далеко - разглядел голубую мамину кофточку, а рядом с мамой - человечка в белой панамке. Еще издали увидел, как покраснела, залилась румянцем Машутка, когда мама сказала ей:

– Смотри, папа приехал!

Бежала со всех ног. В протянутой ручонке букетик полевых колокольчиков.

Все эти дни не отходила от меня.

К сожалению, погода с моим приездом испортилась - холодно, льет проливной дождь.

Вчера выдался небольшой просвет, и мы с Машей пошли на прогулку, знакомиться с окрестностями. Тут, на берегах Луги, довольно красиво, а местами и очень красиво, но не так дико, безлюдно и пустынно, как нам казалось, когда мы снимали дачу.

Нашли одну большую сыроежину. Машка ликовала, все время заглядывала в свою новую корзиночку и любовалась грибом.

На берегу Луги встретили пятерку больших (лет по восемь-десять) девочек. Все они с кружками и бидончиками в руках. Идут по ягоды. Девочки местные, я разговорился с ними. Они только что видели очень большие желтые лилии (кувшинки), но не могли дотянуться до них. Я отговорил их охотиться за лилиями в глубоких местах. Машка слушала нас, смотрела на девочек, ноздри у нее раздувались. И вдруг она обращается к девочке, которая стоит рядом с ней: