Чтение онлайн

Конечно, он допускал некоторые странные промахи, например, писал свой портрет в шляпе. Да и положение его тестя в семье Бельмонта не вызывало сомнений. Бельмонт использовал Коммодора в качестве дворецкого. «Вот молодец, — говорил он старому джентльмену, — сбегай в погреб и посмотри, нет ли там еще шести бутылок мадеры «Рапид». А когда коммодор убегал, Бельмонт кричал ему вслед: «И постарайся не растрясти их на лестнице!». Но Бельмонты были первым домом в Нью-Йорке, где картинная галерея освещалась через световой люк в крыше, а сама коллекция произведений искусства была замечательной: Мадразо, Мейер, Роза Бонёр, Мейсонье, Мункачи, Виберт и, к вящему удивлению нью-йоркского общества, несколько сладострастных обнаженных натур Уильяма Бугеро. Одним из самых скандальных был сосед Бельмонта, Джеймс Ленокс, живший прямо напротив него на Пятой авеню. Ленокс не одобрял практически все, что касалось Бельмонта, но обнаженную натуру Бугеро он считал откровенно аморальной. Узнав об этом, Бельмонт повесил самую большую и самую обнаженную картину Бугро в фойе своего дома, где она представала перед Леноксом всякий раз, когда открывалась дверь Бельмонта, что, учитывая график развлечений Бельмонта, случалось часто. Скупой Ленокс стал навязчиво интересоваться экстравагантностью Бельмонта, и, по словам Люциуса Биби, когда Леноксу сообщили, что Август Бельмонт тратит 20 000 долларов в месяц только на вино, у него случился сердечный приступ, и он умер.

Именно репутация Августа Бельмонта как хозяина обеспечивала его вечеринкам приоритет перед практически любыми другими в Нью-Йорке. Его шеф-повар прошел обучение у легендарного Карема и регулярно получал уроки повышения квалификации у таких рестораторов, как Лоренцо Дельмонико. В одиночку Бельмонт ввел изысканную кухню в нью-йоркский частный дом, который до этого времени был очень привязан к солонине и картофелю. Двести гостей могли сесть за стол, сервированный золотым сервизом Belmont. Их обслуживало столько же лакеев, которые преподносили им такие деликатесы, как аспик де канвасбек и мороженое с трюфелями. Конечно, ходили слухи, что он не только руководил проектированием и внутренней отделкой дворца в Браунстоуне, подбирал все картины, фарфор, статуэтки и предметы искусства, но и проводил собеседования и обучение всей прислуги, делал заказы, указывал садовникам, какие тепличные цветы выращивать для обеденного стола, следил за цветочными композициями, выбирал гостей, составлял меню, проверял карточки, учил шеф-повара новым блюдам. Однажды его подслушали, когда он сказал, что секрет паштета из фуа-гра с тулузской говядиной заключается в следующем: «Никогда не поднимайте крышку запеканки, пока она кипит».

Говорили также, что он диктовал жене записки, лично выбирал все ее платья и украшения, а иногда его можно было застать за вытиранием пыли с мраморных столешниц. Эти детали казались странными, немного несовременными и не совсем «как надо». Но тогда все должны были признать, что Кэролайн Перри Бельмонт была не совсем умна. И, по крайней мере, он был галантен. Он всегда отдавал ей должное. Когда гости входили в гостиную, чтобы принять его стройную, бледную жену, он бормотал: «Разве моя жена не чудо? Кому, как не ей, хватило бы смелости надеть розовое в этом сезоне?»

Для иммигрантов, которые были его современниками, таких как братья Селигманы, Август Бельмонт стал своего рода символом того, что может сделать бедный немецкий еврей, если ему повезет, в Новом Свете.

В 1850 г. предприятия Селигманов были разбросаны по всему Востоку, а сами братья все еще в определенной степени оставались кочевниками. Несмотря на процветание, братья жили скудно и экономно. Иосиф настаивал на этом. Джозеф хотел, чтобы его братья могли в любой момент собрать вещи и переехать, если представится новая возможность для бизнеса. Мальчики жили в комнатах в своих городах, а Джозеф — единственный женатый брат — занимал столь же непритязательное жилье — двухкомнатную квартиру в центре Манхэттена, недалеко от Бродвея. Он в значительной степени руководил разбросанными по всему миру делами семьи и часто ездил в Уотертаун и Сент-Луис, чтобы проверить, как идут дела. Уильям, брат, которому Джозеф доверял меньше всего, требовал наибольшего внимания, и есть свидетельства того, что вхождение всех Штетгеймеров в семью — у Макса был не только отец, но и несколько братьев, которым требовалась работа, — становилось проблемой.

В то же время общее расстройство, охватившее Америку, было правильно диагностировано как «золотая лихорадка», и первым Селигманом, поддавшимся новой болезни, стал двадцатитрехлетний Джесси в Уотертауне. Поначалу Джесси размышлял о том, чтобы купить себе кирку и лопату и отправиться копать золото прямо на калифорнийские холмы. Однако Джозеф воспротивился этому. Селигманец, по его мнению, ничего не знал о земледелии. А вот в чем они разбираются, так это в магазинах. Он предложил Джесси подумать об открытии селигманского магазина где-нибудь поблизости от мест, где добывают золото. Джесси согласился и попросил разрешения уехать.

Джозеф не хотел, чтобы Джесси оставлял прибыльный бизнес в Уотертауне, но его также беспокоил «артистичный» Леопольд, мечтательный брат, который достиг преклонного возраста девятнадцати лет, не внеся в состояние Селигмана ничего, кроме карандашных набросков. Джозеф решил, что Джесси должен взять Леопольда с собой в Сан-Франциско и обучить его ведению складского хозяйства. Генри останется за Уотертауном и, кроме того, сможет выполнять прежние обязанности Джесси — играть в карты и шашки с трезвым лейтенантом Грантом.

Джесси и Леопольд первоначально планировали отправиться в Сан-Франциско по суше, но жена Джозефа, Бабет, подняла такой шум: «Но индейцы! Ужасные индейцы!», что планы были изменены, и мальчики заказали проезд на пароходе. Это был путь через Карибский бассейн в Колон (Панама), через перешеек на мулах, а затем вверх вдоль мексиканского и калифорнийского побережья. На борт корабля они погрузили ошеломляющее количество мелких товаров — на 20 000 долларов, что потребовало почти всего капитала, которым располагали братья Селигманы на тот момент. Но, как решили ребята, цены в Калифорнии, подстегиваемые золотой лихорадкой, должны быть завышены.

Высадившись в Колоне, они погрузили свой товар на мулов и отправились через перешеек. Вскоре другие люди с корабля заболели и умерли от панамской лихорадки, но двое парней со своим важным грузом пробирались сквозь джунгли. На середине пути, в Горгоне, запасы мулов закончились, их не хватало для перевозки селигманского груза, и мальчики были вынуждены остановиться. Здесь юный Леопольд слег с лихорадкой. Через две недели мулы прибыли, и Леопольда пришлось пристегнуть к спине мула Джесси. Когда они добрались до Панама-Сити и Тихого океана, то опоздали на пароход до Сан-Франциско. Леопольда, бредившего, на носилках перенесли на борт деревянного бокового парохода Northerner. Только когда судно достигло Акапулько, он оказался вне опасности.

Глядя на Сан-Франциско в 1850 г., Джесси записал в своем бухгалтерском журнале: «Временами дуют сильные ветры, воды не хватает... Дома каркасные, несколько железных». И он видел «большую опасность пожара». Пожар был серьезной угрозой для торговца сухими товарами, и Джесси знал это на собственном опыте. За год до этого пожар в его здании в Уотертауне уничтожил товары на сумму 6 500 долларов, из которых только 4 500 долларов были застрахованы. Благоразумно отказавшись от нескольких «каркасных строений», Джесси сумел арендовать одно из немногих кирпичных зданий в Сан-Франциско, которое стояло рядом с «модным домом Техама, содержащимся капитаном Джонсом» на углу улиц Калифорния и Сансом.

Джесси был прав, говоря о безумных ценах на золото. Сапожники в Сан-Франциско зарабатывали по двадцать долларов в день. Стирка дюжины рубашек обходилась в десять долларов. Монеты меньше полудоллара считались ничего не стоящими и не принимались торговцами. Наценка в новом магазине Джесси определялась рынком, и вскоре выяснилось, что он может предложить довольно много. Оловянные чашки и кастрюли, за которые на Востоке он платил гроши, продавались по пять и десять долларов за штуку. Пятидолларовые одеяла он продавал по сорок долларов, а вино и виски — по двадцать-тридцать долларов за кварту (хотя сегодня селигминцы не любят вспоминать о том, что когда-то они занимались алкогольным бизнесом). При этом он пытался научить Леопольда основам ведения хозяйства. Но Леопольд, оправившись от панамской лихорадки, теперь поддавался мукам тоски по дому и учился медленно.

Сан-Франциско был открытым, полным азартных игр городом. Людей на улицах застреливали при малейшей провокации — однажды шальная пуля из ниоткуда пробила шляпу Джесси, и охрана правопорядка носила в лучшем случае случайный характер. Джесси старался избегать соблазнов Сан-Франциско и еще больше следил за тем, чтобы их избегал Леопольд. Это было не всегда просто, поскольку некоторые из самых заманчивых развлечений происходили по соседству, в гостинице капитана Джонса «Техама Хаус». В письме домой Джесси заметил, что одна из самых высокооплачиваемых профессий в Сан-Франциско — «вероятно, самая древняя в мире», а дамы в Tehama House берут по три-четыре сотни долларов за вечернее развлечение. В менее фешенебельных районах города улицы кишели американками, немками, мексиканками, китаянками и канаками с Сандвичевых островов, которые были готовы оказать услугу за меньшую плату. «Мы, — заверил Джесси обеспокоенного Джозефа, — стараемся избегать подобных удовольствий, можете быть уверены». (Но однажды юный Леопольд с тоской составил небольшой список самых популярных дамских имен: «Мадам Сент-Арманд, Элен, Анжель, Эмилия....»). Чтобы скоротать вечера в Сан-Франциско, Джесси играл на флейте, а Леопольд работал над блокнотом, стараясь не обращать внимания на визг, хихиканье и периодические выстрелы из дома Техамы. Учитывая цены в прачечных и сапожных мастерских, мальчики сами стирали и гладили рубашки и чистили ботинки. Еще один благоразумный поступок — Джесси вступил в инженерную роту № 3 пожарной службы Сан-Франциско.