Чтение онлайн

Утром 3 мая 1851 года начался пожар. Через несколько часов вся деловая часть города была охвачена пламенем. Пустые воздушные пространства под дощатыми улицами превратились в отличные воздуходувные трубы, по которым огонь распространялся из квартала в квартал. Джесси помогал бороться с огнем в центре города до тех пор, пока пожар не был признан неуправляемым, а затем поспешил вернуться в свой магазин. По соседству он обнаружил капитана Джонса и его персонал — официантов, посыльных, крупье и «актрис» — на крыше Tehama House, растянувших по фронтонам пропитанные водой одеяла и стоявших рядом с ведрами и метлами.

«У вас каркасное здание!» обратился Джесси к капитану. «Как ты думаешь, какой толк от этих мокрых одеял?»

«Я позабочусь о своем здании, а вы позаботьтесь о своем», — сказал капитан.

«Но разве вы не видите?» — сказал Джесси. «Огонь сначала доберется до моего здания. Если мы сможем спасти мое кирпичное здание, то сможем спасти и ваше».

Капитан воскликнул: «Боже, Селигман, я думаю, ты прав!». Он тут же отправил всех посыльных, официантов, крупье и актрис с их одеялами и ведрами на крышу магазина Джесси. Затем Джесси направил в свой квартал пожарную машину № 3 компании Howard Engine Company. Редко когда работа Селигмана оказывалась столь выгодной. Из всех зданий в этом районе только два были полностью спасены — магазин Джесси и дом Техама. После пожара Джесси оказался владельцем единственного оставшегося в Сан-Франциско универсального магазина. В бешенстве он писал домой Джозефу, чтобы тот прислал еще товаров.

Впоследствии Джесси с гордостью говорил, что, хотя он, конечно, был в состоянии это сделать, он ни разу не воспользовался бедствием, не подняв ни одной цены на пенни в течение нескольких месяцев после пожара. Но он и не снижал их. В конце концов, цены Джесси, по меркам других стран, и так были запредельными. Будучи единственным послепожарным торговцем в Сан-Франциско, он заработал то, что можно охарактеризовать только как кучу денег. Вскоре прибыль из Сан-Франциско стала составлять настолько большую часть доходов Селигманов, что магазин в Уотертауне был закрыт, а Генри поспешил в Сан-Франциско, чтобы помочь Джесси, который получал от Леопольда очень мало помощи. (По совпадению, в том же году 4-я пехота Гранта была выведена из Мэдисонских казарм и направлена на Тихоокеанское побережье).

Дни Селигманов, занимавшихся импортом и розничной торговлей, были почти закончены. В Нью-Йорке самым выгодным импортом стало золото из Калифорнии. Из Нью-Йорка золото, которое не продавалось на рынке, отправлялось в Европу для закупки новых товаров для магазинов Селигмана. Селигманы по-прежнему торговали сухими товарами, хлопком, шкурами, сапогами, туфлями, кастрюлями, сковородками, сигарами, нижними рубашками и виски, но как покупатели и продавцы слитков они оказались в банковском бизнесе, почти не понимая, что с ними произошло. К 1857 г. с калифорнийских холмов на восток ушло более 500 млн. долл. золота, значительная часть которого прошла через руки селигманов.

В те наивные времена стать банкиром было почти так же просто, как сказать: «Я — банкир». Национальный закон о банковской деятельности появился только после Гражданской войны, и банки, особенно частные, были организованы с поразительной неформальностью. Казалось, что каждый житель Нью-Йорка так или иначе связан с торговлей деньгами, и, по сути, говорили, что для того чтобы стать банкиром, нужно лишь одеваться как банкир. Джозеф Селигман и его братья уже изучили многие основы банковского дела. Магазины Селигмана продавали товары в кредит, давали деньги в долг, покупали и продавали долговые расписки и даже вели депозитные счета. «Оставайтесь ликвидными», — писал Иосиф своим братьям. «Никогда не вкладывайте деньги в недвижимость и не давайте ипотечных кредитов». Иосиф сделал важное открытие. Существовала существенная разница между покупкой и продажей нижних рубашек и покупкой и продажей фондов и кредитов. Нижние рубашки могли приносить прибыль торговцу только в те часы, когда его магазин был открыт; в остальное время он простаивал, являясь обузой. Деньги же оставались активными круглосуточно. Кредиты не зависели от времени работы. Когда деньги работали, они работали двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю, триста шестьдесят пять дней в году и не останавливались ни на какие праздники, ни еврейские, ни языческие. «Деньги, — торжественно сказал Джозеф своим братьям, — зарабатывают деньги, даже когда вы спите».

К 1852 году Джозеф Селигман, торговавший на рынке золотом из Калифорнии, был уже известной фигурой в нью-йоркском финансовом сообществе. Его имя и его кредиты были известны крупным коммерческим банкам. Он совершал логичный, почти неизбежный переход от торговца к банкиру. Этот путь вскоре проделают и другие купцы-иммигранты, но первыми его совершили Селигманы, принадлежавшие к группе немецких евреев. (Позже в еврейском обществе возникнет социальное различие между такими семьями, как Селигманы, которые перешли от торговли к банковскому делу, и такими семьями, как Штраусы из Macy's, которые «остались» в розничной торговле).

В начале 1850-х годов американская экономика раскручивалась по головокружительной спирали. Благодаря потоку золота из Калифорнии акции на Нью-Йоркской фондовой бирже поднимались все выше и выше. Начался бум на западных землях и железных дорогах, акции этих компаний использовались в качестве залога под кредиты, которые использовались для покупки еще большего количества акций, которые использовались в качестве залога под кредиты, и так далее, и так далее. Банк Англии расширялся, тарифы росли, а нью-йоркские коммерческие банки продолжали выдавать кредиты, а потом еще и еще. Фондовый рынок, казалось, не знал вершин. Никогда еще нью-йоркские женщины не были так экстравагантно одеты. Азартные игры на больших частных вечеринках внезапно стали фактором общественной жизни Нью-Йорка, и все сплетничали о том или ином большом состоянии, проигранном или выигранном в вист, покер или рулетку. Особняки поднимались вверх по склону Мюррей-Хилл, а газеты с тревогой писали о вечеринках новых богачей, которые превращались в «оргии помпейского разгула». Тем временем акции железнодорожной компании, которая не существовала нигде, кроме как в воображении промоутера, поднялись с двадцати пяти центов за акцию в понедельник до $4 000 за акцию в пятницу. Это были напряженные дни для Селигманов.

Однако в одно прекрасное утро 1857 года Джозеф, совершая обход торговых точек, услышал, как кассир одного из коммерческих банков Нью-Йорка говорит о катастрофической нехватке наличных денег. Банк собирался начать привлекать кредиты. Иосиф быстро принял меры. Он приказал своим братьям «ликвидировать все ценные бумаги, кроме первоклассных». Когда «пузырь» лопнул, серебро и золото Селигманов были упакованы в ящики и убраны на хранение под кровать Джозефа и Бабет. Во время паники 1857 года в Нью-Йорке закрылись все коммерческие банки, кроме одного. Братья Селигманы пережили ее без потерь, и тот почетный эпитет с Уолл-стрит — «прикосновение Мидаса», который, справедливо или нет, применялся к многим финансовым деятелям в последующие годы, теперь был применен к ним. Восстановление после паники 1857 года было столь же впечатляющим, как и сама паника. Пузырь не успел лопнуть, как он начал надуваться вновь. В Нью-Йорк из Калифорнии хлынуло столько золота, что стоимость золота в нью-йоркских банках выросла с восьми миллионов долларов в октябре до двадцати восьми миллионов двумя месяцами позже, а десятимиллионный кредит, предоставленный Ротшильдами через Августа Бельмонта для укрепления кредита американских банков, был погашен в тот же день. Но в этом новом подъеме селигмовцы снова имели преимущество.

В 1857 г. Джозеф поселился в своем первом манхэттенском доме, разумеется, арендованном, поскольку он не хотел связывать себя недвижимостью, на Мюррей-Хилл, лучшем в городе адресе, а через год он арендовал на лето у богатого торговца А.А. Лоу дом на фешенебельном в то время Статен-Айленде. Таким образом, в обществе немецких евреев прочно утвердилась модель многократного проживания. Каждый год после свадьбы Бабет рожала ему по ребенку — уже пять, и таким образом многодетность селигманов сохранялась. Иосиф, успешный кормилец, муж и отец, начал верить в свой собственный миф. Он начал подумывать о том, что ему пора написать свой портрет. (Из торговца Джозеф Селигман превращался в личность.

Он стал внимательно присматриваться к поведению Августа Бельмонта. «Он еврей, — комментировал Джозеф, — но ходит везде, со всеми встречается, и «общество» крутится вокруг него». Джозефу было немного неприятно «крутиться» в обществе, но он был бы не прочь иметь с ним дело. Однако он не был мелочным человеком и не стал бы ластиться и льстить, чтобы попасть в гостиные язычников. Если он был нужен кому-то в обществе, он должен был сам прийти к нему.

Пока же он с удовлетворением подозревал, что только Август Бельмонт стоит на пути его амбиций стать самым важным еврейским банкиром в Нью-Йорке.

А что касается светской жизни, то у него были братья и сестры, которые сами по себе становились довольно многочисленной компанией. К этому времени еще четыре брата Джозефа были крепко женаты на крепких еврейских девушках — любящий партию Уильям на Регине Веделес, красавец Джеймс (его брак считался самым удачным из всех) на Розе Контент из дореволюционной семьи, Джесси — на девушке из Германии по имени Генриетта Хеллман (Генриетта утверждала, что ведет свою родословную от царя Соломона и царицы Савской), Генри — на Регине Леви, у которой было две младшие сестры, на которых вскоре женятся еще два мальчика Селигмана, Леопольд и Авраам, что еще больше скрепляет семейный и денежный комплекс. Появились семейные воскресные обеды в доме Джозефа. «Воскресные вечера у Селигманов», по сути, оставались институтом, почти классическим элементом общественной жизни немецких евреев в Нью-Йорке на протяжении почти восьмидесяти лет.