Чтение онлайн

Наш папа сказал мне, что у него было такое странное ощущение, как будто его сейчас парализует. Мы, конечно, посмеялись над этим и сказали, что это всего лишь последствия жары и слишком тяжелой дремоты. Когда пришел доктор, папа заметно просветлел... а когда наступило время ужина, он настоял на том, чтобы мама спустилась по лестнице, сказав, что у него тоже хороший аппетит. Мы отправили ужин наверх, он съел его с удовольствием и вдруг позвал Мэри [горничную Хеллманов], которая стояла рядом с ним, за бренди. Она протянула ему стакан, он попытался взять его левой рукой, но она безжизненно опустилась на бок — левая сторона мгновенно оказалась парализованной. Мэри поднесла бренди к его губам, он выпил, откинул голову в кресло, спокойно закрыл глаза и погрузился в глубокий сон, от которого так и не очнулся. Только когда сознание покинуло его, он поднял руку Марии и несколько раз нежно погладил ее, очевидно, думая, что рядом с ним стоит дорогая мама. Так что, как видите, даже самая последняя его мысль была счастливой.

В последние годы своей жизни Иосиф называл себя «вольнодумцем». Сегодня его, несомненно, назвали бы атеистом. Под влиянием Феликса Адлера Джозеф помог основать Общество этической культуры и стал его президентом. Джозеф распорядился, чтобы его похороны были организованы этим обществом. Но поскольку в связи с делом Селигмана-Хилтона на Иосифа был навешен ярлык «главного еврея Америки», для доктора Густава Готтейла, главного раввина храма Эману-Эль, было немыслимо, чтобы храм не проводил обряд. Доктора Готтейла поддержал брат Иосифа Яков, который не одобрял Адлера и был президентом попечительского совета храма. Храм и Общество спорили о том, кто из них должен правильно проводить службы, а Джозеф даже после смерти стал центром очередного религиозного спора.

Наконец Фрэнсис Хеллман написала письмо, снова своему брату Эдвину в Германию:

После долгого (и, как я считаю, просто позорного) сопротивления со стороны некоторых наших родственников, о которых мне нет нужды упоминать, было решено, что похоронные службы в доме будет проводить только Феликс Адлер, а у могилы будут говорить Готтейль и доктор Лилиенталь. Я считаю неправильным и не соответствующим жизни нашего дорогого отца, чтобы Готтейль вообще говорил. Но, похоже, предотвратить это было невозможно».

Затем Фрэнсис с гордостью добавила:

О, мой дорогой Эдвин, если бы ты только мог читать газеты, видеть множество писем, полученных от христианских джентльменов, все из которых имеют одно значение, все говорят о доброте, честности, благородстве, талантах и благотворительности нашего дорогого отца, это было бы для тебя, как и для нас, большим утешением, самым большим наследством, которое он мог оставить своим детям».

Были и другие завещания, как крупные, так и мелкие. В частности, в газетах появилось сообщение о том, что деревня Роллерс-Ридж, штат Миссури, через которую проходила одна из железных дорог Джозефа, проголосовала за изменение своего названия и впредь будет называться Селигман, штат Миссури, в знак уважения к жизни великого человека.

Газеты также высказывали предположения о размере финансового наследства Джозефа, которое, как предполагалось, «превышало пятьдесят миллионов». Однако при подсчете его состояния оказалось, что оно составляет чуть более миллиона долларов. Из них завещанные 25 тыс. долл. были распределены между шестьюдесятью различными благотворительными организациями, еврейскими и нееврейскими, но за свою жизнь он раздал гораздо больше этой суммы. Если бы он прожил дольше, то, вероятно, умер бы богаче; все его братья умерли богаче, чем он.

От судьи Генри Хилтона не было письма с соболезнованиями.

И Джо Селигмана не стало. Тем, кто был ему близок, казалось, что закончилось нечто более важное, чем его жизнь. Другим банкирам из числа немецких евреев, которые ждали этого момента, казалось, что что-то начинается.

К 1870-м годам почти все ключевые фигуры «старой гвардии» немецких евреев-финансистов, за исключением Гуггенхаймов, перебрались в Нью-Йорк. На улицах центра Манхэттена можно было встретить братьев Леман, процветавших как хлопковые брокеры. Маркус Голдман, подкладку его высокой шелковой шляпы которого заполняли кусочки коммерческих бумаг, по-прежнему работал в одиночку. Два Штрауса, Лазарь и сын Исидор, которые, как Селигманы и Леманы, были торговцами и владельцами небольших магазинов на довоенном Юге, переехали в Нью-Йорк из Джорджии и открыли отдел стеклянной и посудной посуды в R. H. Macy & Company. Соломон Лоеб, по настоянию жены, приехал в Нью-Йорк из Цинциннати и, хотя и не сравнялся с Селигманами по масштабам деятельности, его компания Kuhn, Loeb & Company стала важным инвестиционно-банковским домом.

В Филадельфии дела у Гуггенхаймов шли совсем неплохо. Мейер Гуггенхайм продал свою компанию по производству печной политуры и щелока за 150 тыс. долл. и занялся другими направлениями — импортом трав и специй, швейцарских кружев и вышивки. Он также занимался спекуляциями на фондовом рынке. Он вложил 84 000 долларов в железную дорогу Hannibal & St. Joseph Railroad, на которую, как он слышал, положил глаз Джей Гулд. Гуггенхайм купил акции по цене 42 доллара за штуку и вскоре с удовольствием наблюдал, как их стоимость выросла до 200 долларов, а затем продал свои акции за полмиллиона. Его жена тоже начала тосковать по оживленной атмосфере Нью-Йорка.

В Нью-Йорке после утренних походов по магазинам и поручениям, пока их мужья маршировали по центру города, дамы собирались после обеда в своих гостиных в верхней части города, в своем маленьком кругу друзей, в своей маленькой толпе. Все дамы владели серебряными чайными сервизами, и чайный сервиз был сердцем дома. В своих лучших платьях и шляпках, с ридикюлями, заправленными в подушки сидений, они обсуждали женские темы дня — детей, одежду, слуг, здоровье (с большим акцентом на акушерство), замужество — на официальном немецком языке. (У нескольких женщин были замужние дочери. Было несколько незамужних дочерей Селигманов, а также Тереза миссис Соломон Лоеб — падчерица, да, но такая же дочь, как и все остальные, — которая превратилась в красавицу. Были подходящие сыновья Селигманов и мальчики Леманов. Дамы с удовольствием планировали сватовство для своих дочерей, спрашивая друг друга: «Waere sie nicht passend fur ...?» («Не подойдет ли она для...?») и обдумывать возможные результаты.

Было также несколько молодых людей, недавно приехавших в Нью-Йорк из Германии. Особенно выделялся один яркий и красивый юноша, который, едва выйдя из подросткового возраста, открыл собственную брокерскую контору. Его звали Якоб Шифф.

Разумеется, среди дам существовало две школы мнений о том, за кого лучше выходить замуж дочери — за выходца из Германии или за американца. Уроженец Германии в любой момент мог решить вернуться в Германию, навсегда забрав с собой дочь. Это было рискованно.

Не только дамы интересовались молодым Якобом Шиффом. Американская промышленность и правительство по-прежнему в значительной степени зависели от европейского финансирования. Нью-йоркские банкиры усердно развивали европейские связи и с особым вниманием присматривались к молодым банковским талантам из Европы. Здесь, несомненно, был необычный талант. В то же время от молодого человека, обладающего талантом, достаточным для того, чтобы войти в банковский бизнес, ожидали, что он сможет войти и в семью.

Якоб Шифф был охарактеризован современниками как «терпеливый, искусный человек, обходительный дипломат со сложной восточной натурой». Да, сложный, но из всей сложности его характера вытекает необыкновенная целеустремленность, которая является его самой яркой чертой. С самого начала он, похоже, точно знал, чего хочет.

Шиффы из Франкфурта-на-Майне часто сравнивали себя с Ротшильдами из того же города. (Якоб Шифф принадлежал к более молодому поколению иммигрантов, чем Селигманы, поколению, которое происходило не из бедных деревенских, а из богатых городских семей). В XVIII веке Шиффы и Ротшильды жили в одном двойном доме на франкфуртской Юденгассе, где рядом висели опознавательные таблички «Zum Schiff» и «Zum Roten Schild», пока один из Шиффов, уже достаточно преуспевающий, чтобы переехать в Лондон, не продал остатки дома первому богатому Ротшильду — Мейеру Амшелю. Если на Шиффов нажимали, они обычно признавали, что, хотя их семья и не столь богата, как Ротшильды, они являются более высокопоставленным семейством. Ротшильды были известны только как крупные дельцы. В родословной Шиффов были не только успешные банкиры, но и выдающиеся ученые, члены раввината. Так, например, в XVII веке Меир бен Яков Шифф был автором выдающихся комментариев к Талмуду, а Давид Тевеле Шифф в конце XVIII века стал главным раввином Большой синагоги Англии. Шиффы также могут продемонстрировать, что они являются гораздо более древней семьей, чем начинающие Ротшильды. Родословная Шиффов, тщательно проработанная в Еврейской энциклопедии, показывает самую длинную непрерывную историю среди всех существующих еврейских семей: Шиффы во Франкфурте восходят к XIV веку.