Чтение онлайн

Последнее сардоническое слово обычно оставалось за Эриком. Однажды, когда он сопровождал пленного немецкого генерала в отведенное ему помещение в фермерском доме, генерал бурно протестовал против размещения, крича: " Я — генерал Вермахта!». Эрик Варбург с великолепным спокойным тактом ответил: «Ja, aber leider haben wir Sie nicht erwartet.» («Да, но, к сожалению, мы вас не ждали»).

После войны именно Эрик убедил союзников разрешить семейному банку в Гамбурге возобновить работу, и сейчас он является старшим партнером гамбургского офиса, хотя и он, и его маленький сын Макс II остаются гражданами США [64] .

Война не только сплотила семьи, но и разлучила их, и в Нью-Йорке последствия политики Гитлера в отношении евреев оказались наиболее глубокими. Это был конец мечты. Мечте удалось пережить Первую мировую войну почти в целости и сохранности. В этой войне легко было обвинить, как это сделал Отто Кан, «прусский правящий класс». Отчасти эта мечта была связана с романтическими ассоциациями с родиной и сентиментальной ностальгией по «старой Германии», которая в воображении всегда была зеленой и весенней:

Я думаю о Германии ночью

Потом меня уложили спать...

Но еще более важной частью мечты было представление немецкого еврея, как в Германии, так и в Америке, о своей «особости». Когда немецкий еврей думал о себе, он, как правило, делал это в терминах поэзии Гейне и музыки Мендельсона, а также многочисленных вкладов евреев, которые каждый хороший немецкий еврей может перечислить, в немецкую науку, образование и промышленность. По мере того как все это систематически стиралось в Германии, немецкие еврейские семьи Нью-Йорка с ужасом смотрели друг на друга, заново оценивая все то — свою немецкую культуру и язык, свои немецкие пароходы, свои немецкие вина, — из чего они когда-то черпали чувство значимости и превосходства. С тяжелым чувством утраты они взялись за сбор разрозненных членов своих семей из охваченной пламенем Европы.

Например, Леманы принадлежали к числу семей, учредивших специальные трастовые фонды для помощи родственникам за рубежом. Насколько деликатной и болезненной могла быть эта проблема, видно из письма Герберта Лемана, в то время губернатора Нью-Йорка, своей племяннице Дороти Леман Бернхард, которую семья назначила ответственной за этот траст, в 1939 году. Когда речь зашла о том, кто является «родственником», а кто нет, миссис Бернхард столкнулась с трудностями в определении границ, и губернатор не оказал ей особой помощи:

Я принял к сведению очень длинный список людей, которые писали с просьбой о помощи, но которым, по Вашему мнению, мы не могли оказать ее, поскольку их родство не могло быть доказано, или они были слишком стары, или нежелательны для эмиграции. Хотя многие из этих случаев, несомненно, достойны или очень жалки, я думаю, что Вам придется придерживаться той позиции, которую Вы уже заняли.... Я думаю, что мы взяли на себя всю ответственность, которую осмелились взять, и тем людям, которые не являются родственниками или не имеют связей, придется помогать из общих фондов. Список тех, на кого мы уже дали аффидевиты, действительно ошеломляет, и я считаю, что сейчас мы должны просто разрешить тем, кто хочет эмигрировать, работать по обычным каналам. Мне неприятно занимать такую позицию, поскольку я знаю о срочности ситуации.....

Завершается письмо на такой мрачно-пророческой ноте: «Я думаю, однако, что эти люди, которые написали нам, ничем не отличаются от тысяч людей, которые нуждаются в помощи и должны помогать, если это вообще возможно, за счет общих фондов».

Тереза Лоеб Шифф беспокоилась о своем сводном брате Джиме Лоебе, который по-прежнему жил в лесном поместье под Мурнау (Германия). Через много лет он женился на женщине по имени Тони Хамбухен, которая была его сиделкой и спутницей в самые тяжелые периоды его депрессии. Работая над коллекцией редких книг, супруги стали практически затворниками и редко выходили за пределы своего дома. Тем не менее, жители Мурнау полюбили своего загадочного и одинокого соседа и на шестидесятилетие Джеймса Лоеба наградили его Свободой города. Он робко принял эту честь и удалился в свой дом. Вскоре после этого Тереза Шифф получила известие о том, что и Джеймс Лоеб, и его жена тихо скончались в течение нескольких недель друг от друга. Это было в 1933 году, но борьба бедного Джима Лоеба с нацистской Германией еще не была закончена.

Вскоре Мурнау передал «Свободу города» Адольфу Гитлеру. Джеймс Лоеб умер, не имея прямых наследников, но он привязался к своему пасынку, Джозефу Хамбухену, сыну Тони от предыдущего брака. Большая часть имущества Лоебов досталась Джозефу, что было очень удачно, поскольку Джозеф получил американское гражданство через отчима и, таким образом, избежал конфискации своего имущества нацистами. Коллекция книг была спешно переправлена в Англию, где хранилась в течение всей войны. Свою коллекцию произведений искусства он завещал Мюнхенскому музею, где она находится до сих пор, хотя после Гитлера имя Джеймса Лоеба ни разу не упоминалось в связи с ней. Джим Лоеб был обеспокоен своим психическим здоровьем, а также здоровьем своего брата Морриса, химика, который, безусловно, был «своеобразным», и сестры Гуты, миссис Исаак Ньютон Селигман, которая находилась в санатории штата Нью-Йорк. И вот Джим Лоеб выделил несколько крупных сумм денег на создание в Мюнхене центра неврологических и психиатрических исследований под руководством доктора Бинсвангера, который лечил его. Исследовательский центр был проектом, который волновал его даже больше, чем библиотека, и планы по его созданию заполнили последние месяцы его жизни. Но вскоре после смерти Лоеба здание, захваченное нацистами, было превращено в центр экспериментов по теории расового превосходства, а его имя было высечено из камня.

В 1947 году сын Феликса Варбурга Пол вместе с послом Льюисом Дугласом совершал инспекционную поездку по американской зоне в Германии и остановился в пансионе американской армии в Мурнау, под Мюнхеном. Первое, что увидел молодой Варбург, открыв дверь, был портрет его прадеда, Соломона Лоеба. Он сразу же понял, что это дом его двоюродного деда Джеймса Лоеба, и что этот добродушный, озабоченный, страдающий диспепсией основатель Kuhn, Loeb & Company, одного из крупнейших еврейских банковских домов Нью-Йорка, бесстрастно взирал на немецкую гостиную на протяжении всего периода становления и падения гитлеровского Третьего рейха.

Ирония судьбы продолжается и продолжается. В начале 1930-х годов Отто Кан, которому было уже за шестьдесят, внезапно загорелся желанием вернуться в Германию. Написав о городах своей юности — Мангейме и Бемберге, он сказал: «Как прекрасны эти места! Какие романтические чары на них наложены! Чем старше я становлюсь, тем больше по весне у меня развивается регулярная сентиментальная «Тоска по родине»... Моего здесь сердца нет.

В Мангейме, где находился тоскующий по родине Кан, его отец основал читальный зал для рабочих, и Кан продолжал его поддерживать. В 1932 г. Отто Кан отправил свой взнос в размере тысячи марок в библиотеку Бернхарда Кана при Мангеймской фольксштурме, заявив при этом, что не сможет продолжать оказывать поддержку «с чувством собственного достоинства как еврей, если по прошествии еще одного года гитлеровская партия будет оставаться самой сильной и популярной партией в Германии». Не прошло и года, как нацисты закрыли библиотеку, уволили директора, конфисковали книги, и с этой мечтой было покончено. К сожалению, Кан отказался от приглашения посетить ужин Академии политических наук, когда узнал, что там будет присутствовать посол Германии в Вашингтоне. Он также посоветовал своему стюарду больше не подавать к столу Кана мозельские и рейнские вина, а все последующие заказы у виноторговца во Франкфурте были отменены.

И наконец, самое болезненное решение — Отто Кан отказался от планов по переходу в католицизм, которые тихо вынашивались в течение некоторого времени. Он просто не мог заставить себя бросить свой народ в момент, когда тот переживал тяжелейший кризис. Как он сказал на банкете в честь Объединенного распределительного комитета: «Сейчас настало время, когда каждый из нас должен внять зову крови, которая течет в его жилах, и преданно и гордо встать в один ряд со своими собратьями-евреями». И все же мы почти слышим, как он добавляет: «Mein Herz ist nicht hier».

Другие евреи, обвинявшие Отто Кана в пассивном антисемитизме и так и не понявшие, что он просто равнодушен к иудаизму, ликовали. «Наконец-то Отто Кан прошел бар-мицву!» — кричали они. Зимой 1934 года он, как обычно, уехал в Палм-Бич, вернувшись в Нью-Йорк в конце марта. 29 марта он отправился в свой офис и там, поднявшись после обеда в частной столовой Kuhn, Loeb, упал вперед, замертво. Все были уверены, что он был бы доволен тем, что так хорошо выглядел: красивые усы расчесаны, костюм от Savile Row безупречен, в петлице — свежая гвоздика, а английские туфли от Peale's под безупречными шлепанцами подбиты и натерты до тонкого мягкого блеска.