Чтение онлайн

сезонных ритуалов, надевающим звериные маски и плетеные конские головы (внутри

которых можно и вращаться), эти чудища показывают, что изначальные элементы могут

соединиться так, что возникнет мир, совершенно не похожий на тот, какой мы знаем.

Кроме элементов, составляющих материальный мир, в островах отражены и свойства

человеческого характера. Так, один остров являет собой символ скупости, другой —

святость собственности и грех воровства. Остров со стеклянным мостом, видимо,

представляет целомудрие, и вряд ли приходится сомневаться, что аллегорическая суть

целого ряда образов от нас ускользает. В дошедших до нас более полно христианских

плаваниях острова мышей, птиц, фруктовых деревьев и т. д. перемежаются

изображениями других островов, символизирующих муки и страдания, полагающиеся за

тот или иной грех.

В этой книге мы почти ничего не говорили о кельтских представлениях о загробной

жизни, ибо аутентичные источники на удивление молчаливы в этом вопросе.

Единственный посмертный мир, о котором говорят кельтские тексты, — это

христианский рай и ад. В этом отношении они, безусловно, являют разительный

контраст свидетельствам античных авторов, которые утверждают, что галльские друиды

верили в бессмертие человеческой души. По сообщениям Валерия Максима, вера эта

была так сильна, что даже уплату долгов галлы порой откладывали на «следующую

жизнь», которую бессмертная душа обретет в новой инкарнации. Конечно, античные

авторы могли во многом неверно истолковывать верования кельтов, но трудно себе

представить, что в этом вопросе все они с поразительным единодушием впадали в одно и

то же заблуждение. И не случайно, что ярчайшие из христианских «видений» Иного

мира, записанные в средневековой Европе, относятся именно к кельтскому Западу, и

образное богатство этих «видений» не находит аналогов в других христианских

источниках.

В религиозных системах Египта, Индии и многих других стран хранителями доктрины о

путях души после смерти были жрецы. И всякий человек на пороге смерти обязательно

должен был приобщиться к этому знанию; для этой цели принимали необходимые меры.

Даже средневековое христианство создало свою «Книгу искусства умирания». Глубинный

смысл описанных нами плаваний проявляется, в частности, при сопоставлении с

тибетской «Книгой мертвых», где изображается последовательность состояний, через

которые дух проходит после смерти, — состояний, в которых мысли обретают

вещность, а человеческие качества принимают вид определенных сущностей. «Умерший

становится единственным созерцателем удивительной панорамы видений... Видятся ему

вначале счастливые и величественные образы, рожденные из семени импульсов и

аспираций высшей или божественной природы; затем являются перед ним устрашающие

видения низшей или животной природы, и он впадает в смятение и хочет убежать от

них», — вот так же герои ирландских плаваний бежали, увидев иные острова. Среди

многообразных символов, названных в тибетской «Книге мертвых», есть и четыре

первоэлемента (огонь, вода, земля и воздух), четыре цвета и ряд других групп четырех

«порядков» (сумма элементов каждой группы в совокупности и единстве составляет пять).

Есть там «благие божества» и «божества гневные», с ужасными звериными головами,

чей облик и поведение напоминают о сценах мучительных пыток из «Плавания О'Хорра».

Смеем утверждать, что в «плаваниях» сохранились фрагменты устной кельтской «Книги

мертвых», которая рассказывала, что тайны мира по ту сторону смерти были хотя бы

отчасти открыты и остановки на пути странствия души нанесены на карту. Остров

Радости и Страна Женщин суть лишь краткие привалы на этом пути. Майль Луйн во

время своего плавания становится свидетелем тридцати трех чудес, и число это наверняка

не случайно. Итак, подобно повестям других типов плавания обладали своей особой

функцией: они учили искусству умирания, направляли душу на ее пути в Иной мир,

полный опасностей и чудес.

Глава 17. Смерти

Обстоятельства смерти кельтского героя обычно бывают заранее предсказаны друидами

или ясновидцами, и герой идет по жизни, точно зная, какой именно конец его ожидает.

События, кульминацией которых становятся разрушение Дома Да Дерга и смерть

Конайре, настолько подробно предречены вражескими колдунами, что для описания

реальной битвы требуется совсем немного слов. Битва — это как бы повтор или

материализация рассказа, чьи истоки и суть находятся в мире за пределами. Здесь и

Сейчас. Невольно вспоминается связь между смертным приговором и казнью. Приговор

предписывает форму смерти, и остается только привести его в исполнение.

"Так, путь Кухулина к последнему сражению — самая настоящая «скачка смерти».

Прежде чем он выезжает из ворот Эмайн Махи, целый ряд знамений предупреждает его о

неминучей гибели. Оружие падает со стены. Когда он надевает плащ, пряжка

выскальзывает из его пальцев, падает и вонзается ему в ногу. Морриган ночью

специально ломает его колесницу, чтобы не дать ему выехать из дому. Когда Кухулин

пытается запрячь лошадей, Серый из Махи поворачивается к своему хозяину левым

боком, а в ответ на упрек («Не таков был твой обычай, о Серый из Махи, чтоб отвечать

зловещим знаком на мой призыв»), роняет кровавые слезы. Когда герой все же выезжает

из ворот, его встречает заклинательница Леборхам и тоже пытается уговорить его