Чтение онлайн

Кайя мысленно заткнула себе уши. Вновь с надеждой посмотрела вперед, разыскав глазами три высокие фигуры диаров, но отклика не почувствовала. Рэм все еще не замечал ее страх, не видел мыслей. Лишь громогласные слова правителя и текущая поверх ладоней всех троих диаров сила, что оживала бледными письменами, имели для него значение. Их проклятая власть.

«Ему сейчас не до тебя. — равнодушно заметил церковник. — В чем ты уже успела убедиться, власть и долг для высших диаров всегда на первом месте. А вот на прихоть и удовольствия время они почти не тратят. Скучно живут, скажу я тебе. С ним и одиночество стало бы твоим вторым именем».

Метнув взгляд на Кирана, он безмолвно продолжил.

«Твой ал-шаир бросил тебя на этого болезненного ворчливого старика, которого милосердно было бы прирезать».

Заметив испуг вперемешку с удивлением в ее глазах, он кивнул.

«Так или иначе, им всем больно, Кайя. Подобная сила не дается просто так. И из-за этой боли они не видят ничего. Они слепы. В друге обретают врага, в предателе — союзника. Простим им их пороки, моя милая. Мы ведь тоже в чем-то несовершенны».

Он благосклонно опустил взор.

«Я столько жизней хожу между ними, столько веков трусь вокруг его семьи. Влез в нее так давно, что уже и сам поверил в привязанность к Алманам. Можешь считать меня сентиментальным, но в чем-то они мне действительно дороги. Рэм рос при мне с самого рождения. Я ладил с его дедом, воспитал его отца, а потом же сам отправил на гибель. Думаешь, кто помог его отцу не вернуться во время ритуала? А кто свел его мать с халифом? — ироничная ухмылка почти не сходила с запавшего рта. — Я стал Рэму духовным наставником. Поверь, я знаю ход мыслей твоего ал-шаира, его желания, мечты, знаю и понимаю его страхи и боль лучше, чем он сам. Он доверяет мне безоговорочно, иначе не подпустил бы так близко. Рэм хороший тактик: взвешенный, умный. Но против меня у него не было ни единого шанса. Все они играют по правилам, придуманным задолго до них. По моим правилам. И в этих играх они слепые дети».

Кайя не успела задать очередной вопрос, как он опередил ответом.

«В том, что Рэм не пройдет мимо тебя, заинтересуется твоей силой, красотой, не станет убивать, я тоже не сомневался, просто выжидал момент. Видишь ли, Кайя, ты чем-то неуловимо похожа на его мать: такая же дикая, вольная. Глаза только не карие, серые, но нравом и гордостью вся в Валиру. Мать спасти он не сумел, может потому так с тобой возится? Но, знаешь в чем его ошибка? Он тебя пожалел. Увлекся. Не подчинил полностью, не сделал тебе больно. Он ведь тебя практически не держит, милая. Связь между вами ты с легкостью можешь разорвать. Освободиться».

Перехватив ее руку удобнее, церковник неожиданно погладил тыльную сторону запястья, с нежностью посмотрев в глаза. В облике вновь промелькнула маска из забытого прошлого. Настоящая внешность: приторное благородство, молодость, его холодная красота, ненависть к ней.

«Не думай, что он чем-то лучше меня…»

Кайя перебила.

«Ты лишил меня воли, украл мою жизнь, принуждал творить зло, убивать ради тебя».

— Разве твой ал-шаир делает не то же самое? — шепотом спросил он, кивнув в сторону площади. — Разве не принуждает? Не обманывает, не использует? Так ли бескорыстна его любовь, Кайя? Что он потребует взамен?

Его низкий голос беззвучно разлился в мыслях.

'Да, ты делила со мной постель. Да, убивала. Служила моим целям, но они были во имя нашего народа. А что сделает Рэм? Что уже делает, Кайя? — мерзкий бархат окутывал все сильнее. — Разве ему нужна только ты? Неужели он отказался от твоей силы? Нет… — поймав затравленный блеск в ее глазах, он довольно оскалился. — Ты будешь служить и ему. И для него станешь убивать. Но кого? Свою кровь. Свой собственный народ.

«Ему нужны только последователи культа», — неуверенно возразила она.

«Чушь… Рэм не успокоится, пока не очистит свой мир от подобных тебе, и ты это прекрасно знаешь. Хватит обманываться, милая».

«Нет… замолчи».

«И что будет ждать тебя, когда ты ему надоешь? Смерть. Казнь, но только не свобода… Итог один. Он это сделает, — темно-багровые глаза мимолетно сузились, — уже делал. Семнадцать лет назад. Помнишь?..»

Кайя вздернула подбородок, противясь его словам, но боль повторно наполняла тело.

«Ты ведь помнишь…»

Шепот вторил образам в голове. Уцелевшие осколки прошлого всплывали перед глазами, события тех последних дней, что предшествовали ее безумию. И, всматриваясь в них, чувствуя на себе, она поняла, почему ее разум не выдержал, почему разбилась память, а сердце так и не залечило раны.

Почему она все забыла.

…

… Ей трудно дышать.

Мучительная боль от загноившихся глубоких ран, что вскоре станут шрамами, сводит с ума, мысли мечутся в бреду, тело лихорадит. Происходящее кажется кошмаром, чьей-то изощрённой фантазией. Спертый воздух не дает забыться, изводит назойливым жужжанием мух, тошнотой, сдавленными стонами. Небо чистое. Оно не обещает спасительной влаги, не может защитить. До сезона дождей еще месяц. Самый трудный и жестокий месяц на бескрайних степях вернской пустоши, где прогретые солнцем пыльные ветра не знают пощады.

Яркое светило Леваара тянется к ней ото всюду. От него негде спрятаться. Ее вместе с другими пленниками насильно держат под открытым небом. Держат уже несколько недель. Черные безликие тени окружают со всех сторон: безмолвные, непреклонные. Их палачи.

…Диары.

Как она попала в этот лагерь, воспоминаний нет. Все укрывает боль. Из-за нее глаза почти не способны видеть, голова тяжелая, бред отравляет мысли. Горячка сжигает, волнами расползаясь по дрожащим конечностям, но часть ее разума все же сопротивляется. Лишь малая часть хочет жить.

В лагере сотни людей. Почти все леварцы. Старая кровь…

Испуганные, подавленные, голодные. Среди них попадаются дети, даже младенцы на руках истощенных матерей. Их плач постепенно становится все тише, слез нет, как и мольбы к тем, кто их здесь запер. Тягостная тишина витает над всеми, ожидание мучает неизвестностью. Многие начинают понимать — отсюда им уже не выбраться. Эта глубокая чаша пересохшего степного озера станет им общей могилой.

Солнце, голод и жажда берут одного за другим. Первыми уходят слабые: старики, дети, уходят те, кто больше остальных сыпал проклятьями, просил пощады, на что-то надеялся.

Тела покойников никто не забирает, отчего воздух вибрирует тошнотворно сладким смрадом.

Не скрывая лик, Смерть полноправно принимает подношение. Властвует на устроенном в ее честь пиршестве, особо не перебирая, кого забрать следующим, кому продлить муки.