Чтение онлайн

— Мне нужна плазма для Рафаэля, — отвечаю тихо. У мужчин вытягиваются лица. Поворачиваюсь к Андрею. — Я только для этого сюда и устроилась. У меня больше не было ни единой другой причины.

— Как долго Феликс проспит? — спрашивает он, отводя взгляд.

— До утра. С ним все будет хорошо, — я наклоняюсь над Феликсом, укладываю удобнее руку, поправляю простыню.

— Давай ты выходи первой, а мы потом за тобой. Встречаемся в моей комнате, у нас еще дохуища вопросов, — говорит Костя тоном, против которого ни у кого и в мыслях нет возражать.

Предложила принести «синьорам» чай или кофе, но Аверин так на меня глянул, что я быстро осеклась. Он молча посторонился, впуская меня в комнату, и закрыл дверь.

Прохожу, сажусь в кресло под перекрестными взглядами двух мужчин. И если у Аверина взгляд выжидательный, то Платонов сидит с таким видом, будто он палку проглотил.

Будто он уже знает, что скажет «нет», но слушает из снисходительной вежливости.

Будто уже принял решение, но дает возможность собеседникам поупражняться в красноречии.

Я уверена, убеждена, что Костя примет мою сторону. У меня в этом нет ни малейшего сомнения. А вот как убедить эту молчаливую вежливую стенку ничего не говорить Феликсу, не представляю. Поэтому первой начинаю упражняться в красноречии.

— У моего сына гипоиммунная форма апластической анемии, — делаю паузу. Мне очень не хотелось бы этого говорить. Очень-очень сильно. Я же вижу, как он переживает и себя винит. Но не сказать не могу. Поднимаю на Костю виноватый взгляд и договариваю скороговоркой: — Последствия наркоза и приема антибиотиков во время беременности.

— И транквилизаторов, — жестко добивает он сам себя. Жалко моргаю. — Давно? Или с рождения?

— Проявилась недавно, — отвечаю без запинки как школьница. — С рождения только клапан.

— Почему вы не сказали Феликсу об анемии, а только о пороке сердца? — заговаривает молчавший до этого Платонов. Как-то быстро он перескочил с пренебрежительного «ты» на уважительное «вы».

— Я боялась, что он догадается, — отвечаю. — Раэлю нужна плазма для поддержки организма, когда его костный мозг не справляется. Мы перепробовали несколько вариантов донорской крови. Моя не подошла сразу, донорская тоже. Нам посоветовали попробовать кровь родственников, желательно по мужской линии. В идеале, чтобы это был отец. И мне пришлось прийти сюда в особняк.

Аверин с силой бьет по подлокотникам и отворачивается.

— Так какого хера ты партизанишь, Милана? Почему не рассказала Феликсу? Он же не зверь, чтобы отказать собственному сыну?

Платонов молчит, но на его лице написан тот же вопрос.

— Кость, называй меня Роберта, — прошу тихо, — ты можешь проговориться.

— Да похуй. Это же надо додуматься надуть службу безопасности сицилийского дона, пролезть в особняк и у них под носом творить такую дичь! — Аверин не на шутку разошелся, и мне начинает казаться сильно шаткой собственная самонадеянность. — Ты о ребенке подумала?

Судя по поджатым губам Душнилы, он всей душой на стороне Аверина. Ааааа....

— Подумала, — киваю, — у нас легкая форма, Раэлька может перерасти. И я подалась в банк доноров костного мозга. Нам уже подыскивают донора на случай, если понадобится операция. Родители все равно не подходят. А для донорской крови тоже есть крупные банки, просто надо подать заявку...

— Он отец, Милана, — перебивает меня Костя, — он имеет право знать.

— Это очень дорогостоящая операция, — вставляет свои пять копеек Душнини, хотя его никто не спрашивает, — где вы собираетесь брать такие деньги?

Аверин бросает на него уничтожающий взгляд. Я отвечаю сначала Платонову.

— У меня есть деньги, не беспокойтесь, — и возвращаюсь глазами к Косте, — ты же поможешь мне продать махр? Я смогла его вывезти из Турции...

— Как? — у него округляются глаза, брови выгибаются дугой. И тут же вокруг глаз собираются морщинки. — Ай, молодец! Иди, я тебя поцелую!

Берет меня за голову, целует в лоб. Отстраняется, разглядывает с неприкрытой гордостью, как будто сам его вывез.

Платонов терпеливо ждет, но ничего не говорит. И мы ему ничего не объясняем. Костя возвращается на место.

— Я сама хотела подать заявку в банк крови, — говорю тихо. — Когда я шла сюда, то не думала, что будет так...

«Больно» не договариваю. Костя понял, а Андрей для меня слишком чужой, чтобы я перед ним так обнажалась.

— Вы можете сказать, что это не мое дело, — прокашливается Платонов, — но вы понимаете, что я должен буду рассказать Феликсу. Или вы скажете ему сами. О Рафаэле.

Аверин молчит, подперев рукой подбородок. Его лицо мрачное и хмурое. Он тоже считает так, как Душнила, но не хочет ему поддакивать. Все равно он на моей стороне. Все равно...

Так тепло становится. И легко. С ним в сто, нет, в тысячу раз легче.

— Когда я выходила замуж за Феликса, — поворачиваюсь к Платонову, — он не был Ди Стефано. Если придерживаться хронологии, то я Милана Фокс. И наш сын тоже. Феликс с тринадцати до тридцати лет доказывал своему отцу, что он никогда не возглавит семью. В итоге Винченцо его победил. Все вышло так, как он захотел. Как ты говорил, Костя. Сын к нему вернулся. Феликс, который бредил новыми технологиями, стал главой сицилийского клана. Я не хочу такого будущего своему ребенку, Андрей. Поэтому я буду молчать столько, сколько будет позволять ситуация.

— Вы просто всего не знаете, Милана... — Платонов пытается мягко возражать, но тут его перебивает Аверин.

— Думаю, Роберта права, — он это говорит, и у меня внутри бьют радостные фонтаны. Роберта! Он меня послушал! — А для этого нам надо рассказать вам всю историю от начала до конца. Ты же не против?

Он смотрит на меня. Я качаю головой. Не против.

— Отлично. И мне хотелось бы послушать о том периоде жизни, в котором я тебя похоронил.

— Давай только рассказывать будешь ты, — бормочу. Не представляю как я все это заново буду переживать.

— Не вопрос, — кивает Аверин и садится поудобнее.

Он передает события сухо, сжато, но на удивление информативно. А я слушаю, распахнув глаза. Какой же со стороны я выгляжу наивной дурой! Дурой и идиоткой!

Судя по вытянутому лицу Платонова, он думает примерно так же.

Потом приходит моя очередь рассказывать.

Я не умею так как Костя. У меня не получается сжато. Я пускаюсь в дебри, запинаюсь. Постоянно сбиваюсь, возвращаюсь обратно. Начинаю плакать, особенно когда вспоминаю Азиз-бея и перебитый персонал.