Чтение онлайн

Цепким взором старуха окинула горки медных семишников и вдруг робко попросила:

– Дозволь, батюшка, их заодно... Все равно тебе-то ими некогда заниматься. Отдай, касатик!

– Да ты что ж, сдурела, старая? Ведь это денежки, а денежки счет любят!

Бабка кинулась хозяину в ноги.

– Милый ты мой, осчастливь старую!
– Она залилась горькими слезами, словно потеряла дорогое...

Прокофий неожиданно для себя снова зажегся озорством.

– Слушай, матушка, так и быть, пусть по-твоему!
– сказал он вдруг. Только уговор такой: унесешь сама до вечера все семишники - твои, не унесешь - пиши пропало. Все заберу, и золото! Идет, что ли?

На своем веку ростовщица немало повидала денег: и золотых, и серебряных, и медных. Понимала она, какой непосильный груз предстоит ей перетащить на своих костлявых плечах, но жадность старухи оказалась сильнее благоразумия. Она торопливо извлекла из угла пыльный мешок и стала сгребать семишники. Демидов с любопытством наблюдал за старой. "Откуда только взялось такое проворство?" - думал он.

А старуха торопилась. Насыпав мешок, дрожа от натуги, она вскинула его на плечи и поплелась к воротам...

Шла шатаясь, тяжелый мешок из стороны в сторону бросал ее щуплое, сухое тело. Из окон, из дверей выглядывали любопытные холопы: "Что только еще надумал наш чудак?"

Несмотря на тяжесть, старуха осилила двор и вышла за ворота.

– Куда ж ты?
– крикнул вслед Демидов. Но бабка и не отозвалась.

Она сволокла мешок с медяками домой, вернулась снова. Жадно загребая, насыпала побольше звенящих монет. Изнывая под тяжестью и хрипя, уволокла и второй мешок; прибежала за третьим.

– Бросай, старая: не успеешь, вишь - солнце совсем на березе повисло! закричал Прокофий.

– Э, нет, батюшка, ты уж не жадничай! Уговор дороже денег!
– отозвалась старуха.

Из жалости он помог ей вскинуть на плечи третий мешок с семишниками.

Старуха вошла в азарт: шустро и быстро заторопилась по двору. Досеменив до калитки, она неожиданно зацепилась за порожек и упала носом в землю.

– Эй, вставай, матушка!
– сжалился над ней Демидов.
– Бог с тобой, бери все. Сейчас мои холопы перетаскают...

Он смолк и в удивлении подошел к старухе.

– Холопы!
– закричал он.
– Помогите бабке...

Но помогать не пришлось. Старуха лежала недвижимо. Сбежавшиеся слуги повернули ее лицом кверху. В нем не было ни кровинки, ростовщица была бездыханна.

– Упокоилась, хозяин.
– Слуги сняли шапки и набожно перекрестились.

Они осторожно приподняли ее, отнесли в сторону и положили на землю, скрестив ей на груди руки.

Неподвижная, умиротворенная, старушонка потухшими глазами удивленно смотрела в голубое небо. Глаза мертвой производили неприятное впечатление.

– Прикройте их!
– приказал хозяин.

Холопы наскоро добыли из мешка два медных семишника и положили на глаза покойницы.

Демидов посмотрел на маленькое сухое тело старухи и с сокрушением подумал:

"Эк, жадность-то какая! Всю жизнь гналась за богатством, а, глядишь, двумя медными семишниками прикрыли глаза. Как мало понадобилось - всего две денежки!.."

3

Надвигалась ранняя уральская осень. Над синими горами, над густыми кедровниками пролетали стаи крикливых перелетных птиц. Густым багрянцем пламенела трепетная осина; с задумчивой березки упал золотой лист. Вода в заводских прудах остыла и стала прозрачной-прозрачной. В такую пору в Невьянск прискакал гонец с вестью и приказанием от нового владельца Прокофия Акинфиевича приготовиться к достойной встрече.

Одряхлевший дядя-паралитик Никита Никитич весь затрясся в веселом смехе.

– Молодчага! Демидовская кровь! Отбил-таки свое добро - отцовщину! похвалил он племянника и закричал холопам: - Чару, да поуемистей, гонцу!

Прибывшему поднесли большой ковш хмельного. Он принял его из рук старого Демидова.

– За доброе здравие старых и молодых хозяев!
– льстиво провозгласил вестник и, не моргнув глазом, одним духом осушил ковш.

– Славный питух!
– одобрил Никита.

Оживленный, веселый, он вызвал приказчика Мосолова и велел готовиться к пышной встрече молодого невьянского владельца.

Великие тревоги и хлопоты, как пожар, охватили дворню. Много дней в барских хоромах мыли окна, полы, крыльца, чистили люстры, выколачивали ковры. На кухне неугомонно стучали ножи, шипели на раскаленных плитах огромные противни с жареными гусями, дичью, поросятиной. Над дворами летал пух, кричала под ножом птица. На заводскую площадь выкатили медные пушки и уставили их дулом на запад. Дорогу на многие версты усыпали изрубленным ельником; на пригорках расставили махальщиков, чтобы вовремя узнать о приближении молодого хозяина.

В яркий солнечный день хожалый мужик Охломон вывез своего больного господина на крыльцо. С высоты его Никита Никитич в напряженном ожидании вглядывался в убегающую вдаль дорогу. Обряжен был старик в вишневый бархатный халат с кружевами и мурмолку, расшитую золотом.

– Чуешь, ныне к нам прибудет новый хозяин?
– оживляясь, обратился Демидов к хожалому.

– Чую, батюшка Никита Никитич!
– покорно отозвался тот, склоняясь над креслом-возилом.

– А то чуешь, что новый хозяин - продувной и шельмец?
– допытывался паралитик.
– Чего доброго, он сгонит нас со двора!

– Что вы, батюшка!
– подобострастно отозвался Охломон.
– Не допустит этого любезный Прокофий Акинфиевич. Притом, слава тебе господи, и вы в силе - телесной и денежной. У вас и своих заводишек хватит на полцарства!

– То верно!
– стукнул посохом о половицу крыльца Никита и ястребом поглядел на мужика.
– Хвала богу, понастроил батюшка заводов и на мою долю. Но знай, холоп, - нет для меня краше завода Невьянского!

– Сударь-батюшка, а кому не красен наш Невьянск... Ой, никак машут? Едет! Едет!
– заорал вдруг Охломон.

Демидов прищурился; солнце ударяло ему в лицо. Он взмахнул платочком, и в ту же секунду рявкнули медные пушки. На колокольне зазвонили колокола. Из хором выбежали слуги.

– Едет! Едет!
– закричали на дозорной башне.

– Едет! Едет!
– закричали на дороге, у ворот и во всех закоулках завода.

И на зов, как бурлящие ручейки, на площадь стали сбегаться работные, женки, холопы. Все с напряжением глядели на пригорок, ждали появления экипажа.

Никита Никитич нетерпеливо постукивал посохом. Позади жарко дышал хожалый. С каждой минутой росло томительное напряжение. Вот на гребешке холма вырос всадник, задымилась пыль.