Чтение онлайн

– Бабушка!
– врываясь, крикнула Юлька.

Олена повернула морщинистое лицо, и что-то жалкое, напоминающее улыбку, мелькнуло на ее ввалившихся губах.

– Поджидала я тебя, знала, что придешь, - просто отозвалась бабушка.

У Юльки стучали зубы.

– Успокойся, милая!
– Бабка протянула руку и по-матерински погладила ее спину. Волнуясь и торопясь, Юлька рассказала о своем горе:

– Не отходит хозяйское сердце, прилипло к холопке. А что в ней хорошего, бабушка? Корова она! Толста и румяна, вот и все.

– Видать, ей ворожит кто посильнее моего, - с печалью отозвалась старуха.

– Ой, помоги, родимая!
– прижалась к ней Юлька и умоляюще прошептала: Дай отравы!

Старуха усмехнулась:

– Что удумала, аль жизнь надоела? Эх, красавица ты моя, ягодинка, сама того не знаешь, что за радость светлая младость! Взгляни на себя, ты ровно яблонька в цвету...

– Я жизнь люблю, бабушка. Ой, как люблю!
– раскраснелась от возбуждения Юлька.
– И милее всего он моему сердцу. Отравить надо, бабушка, ее... разлучницу...

– Что ты, окстись!
– отшатнулась старуха.
– Аль не ведаешь, что это смертный грех?
– Олена укоряюще поглядела на Юльку.

– Пусть грех, пусть окаянство, не могу боле терпеть. Ой, не могу! Дай отравы, бабушка. Дай, родненькая!
– ластилась к старухе Юлька. Она вынула из платочка золотой, и он, как огонек, засверкал на смуглой женской ладошке.

– Ой, горит жарынька! Уголек ясный!
– впилась в золото знахарка, лицо ее по-ястребиному вытянулось. Скрюченные дрожащие руки жадно потянулись к червонцу.
– В грех вводишь, красавица.

Юлька быстро зажала золото в кулачке.

– Дашь, что ли, отравы?
– настойчиво спросила она.

Старуха закряхтела, встала и потянулась к укладке, стоявшей в углу. Она долго рылась там, вынула ладанку и подала ее гостье.

– Вот насыпешь щепотку сего зелье в питие или в яство - и конец, морщась, сказала она.
– А если уж и после того будет жива твоя соперница значит, вековать ей долго. Сам господь бог за нее. Тогда отступись!

Юлька молча разглядывала ладанку. Лицо ее зарумянилось. Она тряхнула головой и вышла из хибарки...

Юлька боялась одного: узнает Никита о ее делах - убьет. Она решила сманить Митьку Перстня на преступление. Конюх по-старому служил барину, но было заметно - стал задумчив и печален. В саду он обладил большую клетку и усадил в нее подросшего зверя. Годовалый медвежонок сильно баловал, и баловство это беспокоило хозяина. Зверь ожесточился, рвался из темницы, но запоры были крепки. Перстень только и отводил душу в забаве с мохнатым другом. Он выпускал его на волю, гонял по саду, схватывался бороться. Незаметно он ярил Мишку, и зверюга свирепо кидался на людей. Одного Митьку только и слушался он. Конюх с горя напивался пьяным и забивался в медвежью клетку. Там два горюна засыпали в обнимку.

Перстень таил в своем сердце сильную тоску по Катеринке. Эта тоска вспыхивала то буйством, то ревностью. Близкие Никиты Акинфиевича советовали:

– Гляди, поопасись, любезный! Варнак разум теряет.

– Ништо, - улыбнулся Демидов, в серых глазах его вспыхнуло озорство. Не боюсь я варнака, одно словцо знаю. Разом обомлеет, ежели на хозяина руку поднимет.

Однажды в жаркий полдень заводчик пожаловал в конюшню. Все было чисто, в порядке. В прохладных стойлах отдыхали сытые вычищенные кони, размеренно хрупали овес.

Хозяин прошел в обширное стойло, где стоял его любимый вороной Игрень-конь. Легким ржанием скакун приветствовал Демидова. Никита с удовольствием поласкал бархатистую кожу коня.

В ту же минуту в яслах зашумело сухое сено, из вороха трав высунулась лохматая голова, зеленые кошачьи глаза впились в Демидова.

– Митька!
– признал хозяин конюха и успокоился.
– Ты что ж дрыхнешь?

– Натрудился больно, невмоготу было, - отозвался конюх и проворно выбрался из яслей. Он стряхнул с одежды былинки и мрачно уставился в Никиту Акинфиевича...

Хозяин встретил вызов упрямым взглядом.

– Ты что ж, все еще в обиде?
– с еле уловимой насмешкой спросил он.

– Молчи о том, хозяин!
– глухо отозвался Перстень, и глаза его сузились.

– А бес, поди, шепчет на ухо, ась?
– лукаво ухмыльнулся Демидов, не спуская глаз с холопа.

– Шепчет, - признался Митька.
– В такую пору ухожу в медвежью клеть. Уволь, хозяин, от места при себе. Богом заклинаю, уволь!

– Почему?
– удивился Никита.

– Суди сам: хожу тут и все вижу. Сохну я, неровен час... Всякое бывает, хозяин...

– Ничего не будет. Запомни, холоп: в своей жизни и корысти я, Демидов, волен, и никто больше. Слышал?

Никита Акинфиевич повернулся и ровным, размеренным шагом пошел из конюшни. В полутьме хлева остался одинокий Перстень; он скрипнул зубами.

В тот же день, словно по делу, прибежала на конюшню проворная похудевшая Юлька. Она, как сорока, носилась от стойла к стойлу, без умолку щебетала и восхищалась конями. Между делом, будто невзначай, двинув конюха плечом, заглянула ему в глаза.

– Прозевал кралю?
– задорно улыбнулась она.

Митька угрюмо промолчал.

– Ну, что сопишь? Язык присох, что ли?

– Ты вот что: уйди! Не вводи в грех!
– простонал конюх.

– Дурак!
– отрезала Юлька.
– Стоящий мужик разве уступит свою кохану? Убьет, а не отдаст пану в наложницы!
– Экономка брезгливо поджала губы.

– Не мути мою душу!
– отвернулся от нее Перстень, но она не унялась, схватила его за рукав и зашептала жарко:

– Понесла она от хозяина. И рада тому, поет, гулена. Ох, и любит же она его! Ох, и любит...

– Убью!
– поднял кулак Митька, глаза его потемнели.

Но Юлька и тут не угомонилась, она вся подалась к нему, играя глазами, протянула руку:

– На, возьми... Отравить гадину надо.

– Что это?

– Бери.
– Юлька сунула ладанку.
– Отрава тут.

– Ах ты, гадина!
– Не помня себя, Митька хлестнул экономку по лицу. Она взвизгнула, но тут же опомнилась и торопливо выбежала из конюшни.

– Убью!
– орал конюх.
– Изничтожу!

Голос его дрожал гневом. От крика встрепенулись и зафыркали в стойлах кони. Прижимая руки к сердцу, Юлька опасливо оглянулась на конюшни и стремглав бросилась прочь...