Чтение онлайн

– Какие шутки!
– угрюмо перебил Митька.
– Настала пора поквитаться с тобой за Катюшу.
– Лицо конюха потемнело, он надвигался медленно, неумолимо...

Демидов насторожился. Среди наступившей зловещей тишины раздался его суровый голос:

– А помолиться-то дашь?

– Крестись, поторапливайся, хозяин!
– Перстень весь насторожился, ждал момента.

Никита взмахнул рукой - над Митькой вздымилось легкое зеленое облачко.

– Хотя ты и кержак, а табаку понюхай! Добрый тютюн! Крепкий!..

Перстень взвыл от едкой боли в глазах и прикрыл их ладошками; нож выпал из рук в дорожную пыль. Проворный Никита подхватил его.

– Ну, так оно лучше, без убийства, - спокойно сказал он.
– Ты что ж думал, что хозяин - простофиля, ротозей? Так тебе и подставит свою глотку под разбойный нож? Насквозь вижу, лиходей, что носишь ты в своем сердце.

Перстень задыхался от гнева на себя: "Как прозевал я эту сатану?"

– Знал мои умыслы, а пошто взял меня за кучера?
– огрызнулся он.

– А потешить себя хотел, - насмешливо отозвался Демидов.
– Жизнь в сих краях - что опресноки. Поозоровать захотелось... Ну, поворачивайся, леший!
– Хозяин деловито вытащил из тарантаса веревку, схватил Перстня за руки и прикрутил их назад.
– Теперь сядем рядком да потолкуем ладком. Так, что ли?

Он усадил конюха рядом с собой, взял вожжи, свистнул и как ни в чем не бывало продолжал путь...

Перстня бросили в кыштымский застенок, хотели пытать, но когда хватились, в темнице лежали перепиленные железа да темнел подкоп. Лихого парня и след простыл.

– Ничего, - успокоил себя Демидов.
– И в горах бегуна поймают, не унесешь кости, поганец!
– пригрозил он.

На этом хозяин и покончил. Торопился он в дальнюю дорогу, некогда было думать о провинившемся холопе.

Из Ревды в Кыштым внезапно прискакал гонец с печальной вестью: скончался братец Григорий Акинфиевич. Хотя особой любви Никита и не питал к брату, но все же сильно опечалился, подумал о себе. "Гляди, как коварна смерть, ты думаешь, строишь планы, размахнулся, а она вдруг тебя жих острой косой!" Угрюмый и молчаливый, он отправился на похороны. Григорий жил неслышно, вел дела скромно и старался всегда держаться в сторонке от братьев. И сейчас, лежа в гробу, он казался маленьким и жалким. Демидов истово помолился и долго вглядывался в ставшие незнакомыми черты брата.

– Эх, рано убрался! Сорока шести годочков не было!
– со вздохом сказал он и постарался успокоить вдову:

– Ты, Настасья Павловна, не убивайся, все там будем!

Вдова, хилая, полубольная женщина, припала к гробу и не сводила глаз с дорогого лица. Жаркие слезы катились по ее щекам.

– Если бы ты, Никитушка, знал, какой он добрый человек был для семьи!

Никита Акинфиевич недовольно нахмурился.

"Сама еле-еле душу в теле носит, а гляди, сколько ребят поторопилась нарожать!" - осуждающе подумал он, оглядывая вдову.

У гроба брата его обуревали и страх перед смертью и жадность. Ему казалось, что его будто обкрадывают.

– Где хоронить будете?
– спросил он.

– Наказал Гришенька отвезти его в Тулу и положить рядом с дедом, скорбно ответила Анастасия Павловна.

– Похвально!
– одобрил Никита.
– Ну что ж, царствие ему небесное!

Тело брата Григория отвезли в Тулу и похоронили в церкви Рождества Христова. И Никита Акинфиевич больше ни разу не вспомнил о брате.

Прошло несколько лет, и страх перед смертью снова всколыхнул его. На завод с эстафетой пришло письмо из Санкт-Петербурга. Писала жена Александра Евтихиевна о своей тоске и печаловалась ему:

"Внезапно стала худеть, к тому сильно наскучил невский город. Прощу вас, мой благонравный муж, оставить свои заводы и вернуться к нам. Кто знает, свидимся ли? Тревожит мое сердце болезнь, и сны все нехорошие снятся".

Демидов неделю торопливо объезжал заводы и рудники, проверял дела. Опытным глазом подметил заводчик: работа идет налаженно, споро. "Можно ехать!" - решил он.

Вернувшись в Кыштым, он вызвал к себе приказчика.

– Завтра еду в Санкт-Петербург, - оповестил он его.
– Наказываю: позаботься о нашей пользе. Помни, за лихоимство и злое попустительство, за ленивость шкуру спущу! Суди так, будто еду я надолго и ты заступил мое место. Людей держи строго!

Приказчик, молча выслушав хозяина, поклонился.

– Можешь положиться на меня, Никита Акинфиевич. Как пес, оберегу твое добро, благодетель.
– Голос его звучал уверенно, вел он себя спокойно, неторопливо.

Глядя на своего управителя, Демидов удовлетворенно подумал: "Этот не выдаст. В крепких руках будет мое хозяйство..."

Перед отъездом Никита забрался в светелку к Юльке.

Среди ласк Юлька робко попросила:

– Возьми меня с собой!

Демидов усмехнулся:

– Это что же, еду к женке и тебя прихвати? Да ты знаешь, кто ты?

– Я вольная. Не смеешь со мною так!
– вспыхнула гневом полька. Покорность с ее лица как ветром сдуло.
– Не возьмешь - сама уйду.

Лицо девки вспыхнуло, жарко загорелись глаза, и в гневе своем она стала хороша. Демидов невольно загляделся на экономку. Осиливая истому, он сердито засопел:

– Никуда ты не уйдешь! Отсюда только одна дорога - на погост!

Юлька упала на колени, простерла руки, по щекам ее катились слезы.

Демидов овладел собой, быстро поднялся, отбросил с дороги Юльку и вышел на порог. У крыльца поджидала тройка.

Надолго уехал Никита Акинфиевич из родных краев. Все понемногу забылось. Затерялся в лесах след беглого Перстня.

Только жизнь Катюши протекала на людских глазах. Народная молва не лежит на месте. Сказывали горщики: после того как девка лишилась ума-разума, бродила она по горам, все искала себе пристанища. Блуждала она по шахтам да по лесу, страшная, волосы нечесаны, одежонка ветхая.

Горщикам было жалко ее. Они кормили горемычную, согревали в балаганах. За уродство и страшный лик так и осталось за ней прозвище Медвежий огрызок.

Искатели золота просили несчастную:

– Ты бы, Медвежий огрызок, показала какую богатимую делянку. Знаешь, где клад лежит, высмотрела, поди, ходячи по горам.

Раз случилось такое: набрела Катюша на артель старателей, облюбовала среди них молоденького чернявого парнишку.

– Красив больно ты, и счастье тебе пусть идет!
– сказала она, отошла от балагана шага на два, топнула ногой.