Чтение онлайн

– Охломон, пес, где запропастился? Поди-ка сюда!..

На окрик из зеленой гущи проворно выскочил рослый телохранитель Прокофия.

– Ты что ж, так оберегаешь хозяина?
– осердился Демидов.
– Гляди, что делается: варнак через тын перемахнул и ножом хозяина полоснуть задумал!

– Батюшка!
– взмолился Степка.

– Молчи!
– притопнул хозяин.
– Не перебивай! Охломон, круши подлого!

Засучив рукава рубахи, набычась, холоп с кулаками пошел на челобитчика.

– Ах ты, сукин кот-перекот!
– закричал Демидов беглому.
– Бейся на кулачки! Осилишь, зачту твою слезницу!

– Осподи благослови!
– сжал кулаки Степка и пошел на противника.

– Ой, так его! Ой, бей рыжего в сусало!
– размахивая руками, подзадоривал Прокофий беглого.

Охломон охал, отступая на грядки.

– Ты куда ж, черт! Это кто пятится!
– азартно закричал хозяин.
– Бей супостата!..

Степка крепким плечом заходил на противника и, укараулив короткий миг, словно кувалдой бил его наотмашь в грудь.

– Ах, подлец-преподлец, ловко бьешь!
– топтался Демидов подле рудокопщика в совершенном восторге.
– Еще разик, еще ударь плута-пса! Накорми шельмеца пирогами, спать уложи!..

Из-за купав тополей брызнуло солнце. На пруду загоготали жировавшие гуси. Закрякал зеленый селезень в камыше. На широкий лопух упала рубиновая капля; Охломон быстро схватился ладошкой за лицо:

– Кровь!

Демидов зачмокал губами, черные глазки заискрились.

– Бей, молодец! Добивай!

Два дюжих бойца схватились в поясной хватке. В огромном усилии напряглись тела...

И вдруг Степка схватил налитое железом тело Охломона, подбросил его и со всей силой швырнул на землю.

– Вот шельмец! Вот удалец!
– не скрываясь, обрадовался Прокофий Акинфиевич.
– Жалую тебя, зачту слезницу... Эй, холопы!
– закричал он. Отлить сего плута.

На крик набежали слуги, притащили из родника студеной воды и окатили обомлевшего Охломона. Хватаясь за кусты, он встал и, пошатываясь, пошел к людской. Глаза его были опущены: стыдно было телохранителю глядеть в очи своему хозяину. А Демидов захохотал зло:

– Что, угораздило тебя на сей раз? Знатно кулачьем отпотчевали!..

Хозяин сдержал свое слово: в тот же день он прочел челобитную невьянских работных:

"Июля в пятый день 1768 году. Челобитная работных людей Невьянских заводов господину Прокофею Акинфиевичу Демидову в город Москву.

Житьишко наше стало невыносимым. Приказчики твои худче лютого волка. Отощали мы и в разор совершенный пришли. Мрем мы от непосильной работы на господина и приказчика. Принуждает он нас робить на доходы его. А еще мрем мы от дыму. От угольных куреней и дымного угару воздух на заводах стоит смертоносный, от коего воздуху работные люди мрут беспрестанно, так что и хоронить не доспеваем. Пуще же всего вгоняют в разор вашей милости заводские приказчики и бесперечь чинят всякое над нами беззаконие: денег не платят, припасы укрывают для себя, грабят, нам же не выдают на масло. Оттого народ голодает и с заводов бежит. Остаточные же люди весьма в болезнях обретаются. И как ваша милость тех приказчиков не уберет, могут заводы совсем без народа остаться и в конечное захудание прийти..."

Засим шли кресты, закорючки и неразборчивые подписи, начертанные уставной грамотой и титлами...

Прокофий Акинфиевич вскипел на приказчиков: не худо воров и плутов проучить! Вся кровь ходуном ходила в нем.

Бегая по горнице, он кричал:

– Ах, плуты! Ах, архибестии! Батогами сукиных детей!..

Рассерженный, он велел схватить Степку и отходить его лозами.

– Помилуй, батюшка, за что?
– снимая посконные штаны, вопрошал челобитчик.

Демидов нахохлился, помрачнел.

– Как за что?
– воскликнул он.
– Первое: почему хозяину неприятную весть принес, растревожил его сердце. За то двадцать пять розог! Дале, за то, что побил моего холопишку, - благодарствую. В науку ему, дабы не возгордился. Да и чую грех за его душой, потому премного рад, что помял ему бока. Но и то не забудь, раб лукавый: кто дозволил тебе работу покинуть и с Каменного Пояса сюда на Москву бегать? За побег - полета розог! А еще в сердце моем накипело, расходилась от всего кровь, а как утишить ее? Для успокоения хозяина, для потешения его души кто будет служить? Ты! И за то тебе полета розог. Ложись и не перечь перед господином своим. Будешь перечить, еще добавлю!..

Под нравоучительную речь хозяина Степку отстегали лозами и отпустили с миром на Каменный Пояс. Следом за ним Прокофий Акинфиевич послал невьянским приказчикам письмо, а в нем грозил им:

"Вы, архибестии, смело-отчаянные, двухголовые и сущие клятвопреступники и ослушники, Блинов и Серебряков, за все генерально дурности и неправды ваши и не такие уж вам плети достанутся, как писал, подтверждал с караванными, но гораздо не в пример. Божусь вам богом, более! Ведомо мне, что работных людей зорите, припасы утаиваете, вентиляции же воздушной нигде не строите. А потому и денежного превеликого штрафу, сверх крепких плетей, не минуете, верно и преверно, двухголовые архибестии и смело-отчаянные, наглые, хищные волки. Да и сверх того, божусь вам самим богом, будете вы, каналий Блинов и Серебряков, в золе валяться! А чтобы по куреням и всюду для прочих дел еженедельно вам якобы нельзя ездить, то цыц и перецыц! Не токмо думать, но и мыслить сего вам, архибестиям, страшиться, ибо ничего, хоть бабку свою пойте, в резон нимало не приму. И чинить в самой точности, как я подтверждал неоднократно, и ездить точно и переточно вам, архибестиям, по куреням и всюду, и вентиляции наладить незамедлительно, - а то как лягушек раздавлю. А на сие писать мне. Прокофей Демидов".

Сад над Москвой-рекой становился тенистей, все ярче расцветали цветы. Тщеславие не давало покоя Прокофию Акинфиевичу; чтобы о нем говорили, славили его, он широко распахнул двери своего сада для московских бар.

Толпами устремились прелестницы Белокаменной под сень зеленых густолиственных купав.

Один строгий запрет положил Демидов: не трогать и не рвать с газонов редких цветов. Красавицы разгуливали по аллеям. Все цвета - от самых ярких до мягконежных - переплетались в рисунке, похожем на гигантский пушистый ковер. Казалось, все растения - от маленькой скромной резеды до одуряющих своим запахом анемонов - старались превзойти друг друга в ароматах. Среди раскаленных камней возвышались мексиканские кактусы, колючие и странно уродливые. И рядом - мясистый целительный столетник, только раз в жизни цветущий и потом умирающий.

Среди газонов и клумб белели статуи из теплого розового мрамора. На зеркальных гранитных цоколях стояли и грелись под солнцем изваяния Геркулеса, Париса, Адониса, величественного гневного Зевса и лукавого Вакха.

Московские прелестницы, наслаждаясь ароматами, блуждали среди цветов. Забыв обо всем на свете, влекомые яркими красками - извечным соблазном слабого пола, - они втайне срывали редкие растения.

Из своего оконца видел Демидов, как женщины, прикрываясь от голландца-садовника веерами и зонтами, срывали цветы. Он хмурился и бесился. Напустить бы на модниц своих зверовых псов, разорвали бы они вечных искусительниц, но тогда померкнут слава и величие Демидовых! Он ходил по покою и терзался мыслию, как наказать дерзких прелестниц...

В один из летних дней они вновь пришли, бродили по аллеям среди газонов, а неподвижные Адонисы, Парисы, сатиры сторожили их. Вновь соблазн овладел женщинами.

– Ах, что за расчудесный жар-цветок!
– вскрикнула одна жеманница и протянула руку. Пылающий огнем цвет столетника манил к себе.

Над прелестницей в шелковом роброне, склоняясь, стоял на пьедестале мраморный Парис. Красавица, сверкнув перстнем, схватилась за стебелек цветка...

И вдруг над розовым ухом прелестного создания раздался грубый окрик: