Чтение онлайн

– Если бы, - Гурьев печально вздохнул.
– Зайчишка. Не бывает истории старой или новой. Это выдумали те. Ты понимаешь, о ком я. История - она История именно потому, что не может закончиться, однажды начавшись. Её сущность такова, если хочешь. И ни ты, ни я, ни эти… вожди, - во, жди!
– никто ничего не в состоянии поделать с этим. Ещё не было случая, чтобы попытки заставить Историю идти так, как хочется некоей кучке людей, удавались на сколько-нибудь значительное время. А если и удавались, то, когда История разворачивалась в своё привычное русло, этот разворот был так страшен… Мы все попадём под этот разворот. Уже попали. Но гадить самому, тем не менее, не стоит. Поверь. И всё. Давай пока забудем. У нас есть, о чём подумать.

– Мне даже страшно подумать о том, что ты можешь быть прав.

– Вот именно. Вы все - как сонные мухи, вся страна! Вас кормят баснями про светлое будущее, не давая жить в настоящем! И кто, спрашивается?! Эти. Они хуже, чем татаро-монгольское иго. Монголы не трогали ни князей, ни церкви. А эти?! Всю жизнь перевернули с ног на голову, пообсели все вокруг, на главной площади столицы воздвигли свой курган-скотомогильник, и пляшут, и топчутся на могиле своего вождя в красные дни своего календаря, смотрины своей нечистой силе устраивают. Действительно, все красно кругом от кровушки, которую льют, не меряя! И ты, ты! Ира, ты же умница, ты умеешь читать, ты прочти эти книжки бредовые, этот манифест апокалипсиса! Эти лозунги! Что они с языком сделали, это же какая-то вакханалия маразма, от их газет и песен блевать хочется! Кто был ничем, тот станет всем, - воистину, так! Да посмотри же, посмотри, - за ними нет ничего, пустота, бездна, это же просто кодла, малина бандитская с рябым медвежатником во главе! Они же вас всех этой сказочкой обкрутили! Так цыган лошадь перед базаром через трубочку надувает, чтобы выдать её за жеребую. И вы все эту дутую кобылу купили. Я все жду, когда же вы это поймете и бошки им пооткручиваете, чтобы прочим неповадно было. Но даже ты… Даже ты!

– Гур! Замолчи, я тебя умоляю…

– Нет, - Гурьев так стиснул зубы, что огромные желваки вспухли у него на щеках.
– Хватит. А если вы не поймете… Если я увижу, что это важно для моей совести и самости - я воевать с ними стану. Воевать, понятно?! Уж не знаю, как это у меня получится. Но, думаю, не слишком плохо.

– Воевать?!?

– Да. Потому что нормальную жизнь нельзя просто так отдать этим упырям, кинуть псам под хвост. За нормальную жизнь теперь надо биться не на живот, а на смерть. Ира, ну, хотя бы ты не смотри так на меня и поверь, что я говорю правду! Правду и на этот раз. Потому что я не обманывал тебя никогда. Недоговаривал - каюсь, это было. Но не лгал. Слышишь?!

– Да, да. Господи, в это невозможно… просто кошмар какой-то. Знаешь… Я люблю тебя, и мне всё равно, что ты думаешь по поводу переписки Энгельса с Каутским. Это правда. Гур… Ты самый лучший на свете, Гурьев. И самый красивый. Тебе кто-нибудь говорил, что ты очень красивый?

– Мама. И ты. Но женщины склонны к преувеличениям.

– Ты даже сам не знаешь, какой ты.

– Почему?

– Потому что, если бы знал, и не посмотрел бы в мою сторону.

– Глупости какие, - Гурьев обнял Ирину за плечи.
– Идём.

– К вам?

– К нам.

Ирина проснулась оттого, что почувствовала - Гурьев не спит. Она так и не привыкла к жёстким - после родных перин - футонам, на которых спали и Гурьев, и его домашние. Ирина пошевелилась:

– Гур.

– Что?

– Прости меня.

– Что ты, Ириша?

– Я ведь всё понимаю. Просто мне очень страшно. Пока не думаешь об этом, кажется, что всё хорошо. Ну, почти. Гур… Понимаешь?

– Да. Это я понимаю.

– Наверное, об этом не стоит - сейчас. Но… Ты никогда не думал, - может быть, лучше уехать?

Гурьев долго молчал. Ирина осторожно потормошила его:

– Гур?

– Уехать - куда?

– В Париж. В Лондон. Куда-нибудь!

Он снова молча лежал так долго, что у Ирины в груди начал расползаться мертвящий холод. Она готова была разрыдаться, проклиная себя за то, что осмелилась завести этот разговор.

Гурьев привлёк её к себе:

– Родители собираются заграницу?

– Да, - выдохнула Ирина.
– Да. Гур, Боже мой… Папу пригласили в институт Пастера. Ты же знаешь, он довольно близко с Алексеем Максимовичем…

– Знаю.

– Я сказала, что не поеду.

– Почему?

– Я никуда не поеду без тебя. Мне нечего делать без тебя, Гур. Нигде. Понимаешь?

– И что они сказали на это?

– Ты знаешь, как они к тебе…

– Знаю. Это их шанс уцелеть, зайчишка. И твой.

– Гур!

– Я не уеду, - Ирина, глядя в его лицо, увидела, как оно затвердело.
– Нет. Это моя страна. Её защищал мой дед. Десятки поколений предков моего отца сражались за неё. Это моя земля. Не Париж. Не Лондон. Не Берлин. Я здесь. Пусть эти катятся отсюда ко всем чертям. А вас… Вас я вряд ли смогу как следует защитить. Помнишь, что я говорил? Там, в Питере? Я ошибался. Я не готов. Мне предстоит долгая дорога, и мне придётся идти по ней одному.

– Вот как, - Ирина отстранилась и села, сжав у горла воротник гурьевской рубашки. Так и не научилась спать без тряпок, подумал Гурьев. Бедная моя девочка.
– Значит, ты давно всё решил…

– Я уже говорил тебе. Ириша. Я тебя люблю.

– Нет.

– Да. Ты это знаешь. Но это не всё. Кроме любви, есть долг, честь и Отечество.

– Нет, Гур, - голос Ирины дрогнул.
– Ничего нет, кроме любви. Когда нет любви, ничего не имеет смысла. Давай распишемся и уедем. А там - делай, что хочешь. Учись, езжай в Японию. И я буду тебя ждать, сколько потребуется. Хоть сто лет. Тебя здесь убьют, Гур. Они тебя убьют, понимаешь?! Никогда не простят тебе, какой ты. Ты сильный, но воевать с ними со всеми не можешь даже ты. Пожалуйста.

Гурьев молчал. Молчал, смотрел на Ирину - и ему хотелось плакать. Сильнее, чем когда либо прежде. Он понимал, что никуда не уедет. Понимал, что Ирине - не следует здесь оставаться. Понимал, что это - финал, что эта глава его жизни, которая называлась - "ИРИНА", закончилась. Что больше между ними - ничего не будет. Понимал, что никакая женщина - ни Ирина, ни кто-либо ещё - никогда не будет значить для него больше, чем Путь. Его собственный путь. Его карма. Что ж. Быть по сему.

– Вот, - Гурьев улыбнулся, пошевелился, устраиваясь удобнее, подпёр щёку ладонью.
– А ты ломала голову, куда деньги девать. Пока вас соберёшь, поседеешь. Особенно с твоей мамочкой.

– Мерзавец, - шёпотом проговорила Ирина, и слёзы покатились у неё из глаз.
– Гур, какой же ты всё-таки мерзавец. Мальчишка. Хочешь от меня избавиться, да? Ну, и пожалуйста.

Она ещё долго тихонько всхлипывала у Гурьева на груди, пока не уснула. Ирине снилось, что она летит вместе с ним на огромном цепеллине, а внизу - парижские кварталы, Триумфальная арка и Эйфелева башня. Небо - такое пронзительно-синее, а на Гурьеве - белая, ослепительно белая форма с золотым шитьём, якорями и эполетами. И фуражка с белым околышем.

Городецкий с размаху хлопнул себя ладонями по вискам, сердито пробормотал:

– Ничего не понимаю… Чертовщина какая-то!

– Пойди Бате пожалуйся, - Герасименко воткнул папиросу в массивную, похожую на ендову, бронзовую пепельницу.
– Он тебя полечит.

– И пойду, - буркнул Городецкий.
– И пойду.

Минуту спустя он входил в кабинет к Вавилову. Ну, кабинет - громко сказано. И всё-таки. Остальные сотрудники отдела по борьбе с особо опасными преступлениями размещались все вместе в комнате площадью метров сорок. И только у Фёдора Петровича был выгорожен отдельный закуток, громко именуемый, с подачи Городецкого, "кабинетом", "стены" которого не доходили до потолка.