Чтение онлайн

– С удовольствием, - Городецкий улыбнулся, словно выстрелил. Улыбка у него была замечательная. Вот барышни с ног падают, подумал Гурьев. Без всякой зависти, - скорее, восхитившись.

Городецкий ещё раз огляделся. Добирает детали, решил Гурьев. Ну-ну. Давай-давай. Городецкий выложил руки на стол - руки, привычные к боевой работе, это тоже было отлично видно:

– Я не стану вас соболезнованиями напрягать, Яков. Скажу лишь вот что. Мне безумно жаль терять таких людей, как ваша мать. Настоящих воинов всегда не хватает.

– Спасибо, - Гурьев сфокусировал взгляд на переносице Городецкого, и это помогло ему окончательно взять себя в руки.
– Можно просто Гур и на "ты". Пока мы не Лубянке.

– Я веду это дело и доведу его до результата, - продолжил Городецкий.
– Кстати, Лубянка - это ГПУ. А мы на Петровке квартируем. Конечно, на Олимпийские игры я теперь не поеду. Ну, ничего. На следующие, Бог даст, вырвусь.

– А какой спорт?
– Гурьев опешил, но взял себя в руки.

– Современное пятиборье. Мой отец в двенадцатом взял серебро. В сорок шесть лет. Четыре года назад в Париже я был девятым. В этом году я тоже взял бы серебро. Это точно, - Городецкий вздохнул.
– Ладно, извините за лирику.

Мишима принёс чай - не зелёный, а чёрный, байховый, специально для редких гостей. Пока он расставлял приборы, висела неизбежная пауза. Наконец, ритуальная часть завершилась, и Городецкий, отхлебнув ароматный напиток, поставил стакан в подстаканнике на стол:

– Ничего не хотите мне важного рассказать? А, Гур? Или вы, Николай Петрович?

– Вы спрашивайте, Александр Александрович, - улыбнулся Мишима.
– Мы ответим, если сможем. Тайн у нас нет.

– Вы думаете, я знаю, что спрашивать? Я ведь не показания ваши снимать пришёл. Я рапорт нашего сотрудника прочёл и понял, что мне с вами требуется если не подружиться, то взаимопонимание наладить. Чем теснее, тем лучше. Вы ведь бойцы, я тоже. Но я ещё и сыскарь, и неплохой, кстати. Так что я вполне представляю себе, что с вами, по крайней мере с обоими сразу, мне не справиться. Поэтому лучше нам вместе держаться. Что скажете?

Ну, нахал, усмехнулся про себя Гурьев. С кем это ты справляться собрался? С Нисиро-о-сэнсэем? Наглец, да и только.

Но Мишима, кажется, вовсе не счёл Городецкого бахвалом:

– Мне не очень нравится слово "боец". У него коммерческий привкус.

– Простите, - Городецкий вздохнул.
– Помогите мне, пожалуйста. А я помогу вам.

– Почему вас так интересует мамино дело?
– наконец подал голос Гурьев.
– Что в нём такого особенного?

– Тебе обязательно требуется обстоятельный ответ? Или всё-таки обойдёмся без прощупывания?

– Не обойдёмся, - Мишима сделал Гурьеву невидимый для Городецкого знак помолчать.
– А вы в милиции давно работаете, Александр Александрович?

– С двадцать первого, - Городецкий чуть придвинулся, облокотившись на стол одной рукой, другой взялся за ручку подстаканника, но пить почему-то не стал.
– Смешная история приключилась. Ехал с барышней на извозчике, а грабителям срочно потребовался транспорт. Будь я один, может, и уступил бы. Но, поскольку я был с дамой, никаких особенных вариантов не просматривалось. Пришлось немножко подраться. Ну, а там и мои будущие коллеги подоспели.

– Действительно, очень смешная история, - не стал возражать Мишима.
– Гур?

– Давно так не веселился, - Гурьев поднял стакан с чаем и посмотрел через него на Городецкого.
– Вы извините, Александр Александрович. Я… То есть мы, конечно, - мы не очень понимаем, к чему весь этот спектакль. Вы надеетесь получить от нас какие-то сведения, могущие пролить свет на обстоятельства дела? Полагаю, вы ошибаетесь.

– Я не верю в случайности. Случайностей вообще не бывает. Только карма, - Городецкий сделал паузу, ожидая реакции на употреблённое слово, мало кому известное в СССР, и, не дождавшись, повернул голову в сторону Гурьева: - В происшедшем с твоей матерью, Гур, случайностей тоже нет.

– Вряд ли нам известно больше, чем вам.

– Вы знаете больше, - тихо произнёс Городецкий.
– Я тоже обязан это знать. Я привык делать свою работу на "отлично". Я профессионал. А это не привычное ограбление из-за десятки в сумочке. Если вы скажете мне, что пропало, мы сможем размотать клубок.

– Вы не боитесь?

– Чего?!

– Не знаю, - Мишима улыбнулся.
– Чего-то ведь вы наверняка боитесь. Например, того, куда нас может привести клубок, когда размотается.

– Нет. Этого я не боюсь. Не боюсь, хотя опасаюсь. У меня есть веские причины для опасений. Но боюсь я другого. Я боюсь, что вы мне не верите. Я понимаю, почему. Но вы ошибаетесь. Причём оба. Ну, Гур… Ладно. Но Вы, Николай Петрович? Вы же должны видеть - я не играю.

– Я вижу, - Мишима выпрямился.
– Мы вас внимательно слушаем, Александр Александрович.

Городецкий несколько секунд молчал, словно собираясь с мыслями. А когда заговорил, Гурьеву пришлось сделать над собой невероятное усилие, чтобы не сжать кулаки:

– Ваш дом похож на Ноев ковчег, Николай Петрович. Вы выстроили его, как крепость посреди Москвы, чтобы самым дорогим для вас людям - Гуру и Ольге Ильиничне - было, где укрыться от бури. Но вы - ещё и человек с принципами, человек благородный в самом главном смысле этого слова, а потому не жадны и не мелочны. Здесь, в этом доме, нашлось место для всех в нём живущих. Не жилплощадь, а место. Здесь, в этом доме, есть коммуналки, и очень мало отдельных квартир, - как везде. Но здесь нет войны всех против всех, превращающей жизнь людей в ад. Нет страха, нет ненависти. Есть уважение и выручка, честь и достоинство. Здесь, в вашем доме, как в Ноевом ковчеге, нашли убежище все, - лишенцы и пролетарии, старые и малые, русские и эстонцы, татары и евреи, женщины и мужчины. Все. Здесь, в вашем доме, живет вся Россия. Только у этой России самое главное получилось. Не будь я сыщиком, я, возможно, ничего этого не увидел бы. Или не понял, увидев, как не видят или не понимают очень многие, даже те, кто живёт в вашем доме каждый день много лет подряд. Как не замечают счастья, пока не явилась беда. Я не спрашиваю вас, как вам это удалось. Удалось - здесь, в столице, в самом сердце Советского Союза. Удалось именно вам. Ваш дух стал тем стержнем, на который смогли опереться все остальные. Поэтому я здесь. Я прошу помощи.

– Помощи - в чём?
– Мишима был спокоен, и только Гурьев понимал, что Городецкий произвёл на сэнсэя должное впечатление.

– Перво-наперво - в расследовании.

– Спрашивайте.

– За чем охотились бандиты?

– Гур, покажи, пожалуйста, товарищу Городецкому рисунок.

Гурьев привык доверять Мишиме. Сэнсэй не может ошибиться. Но ведь так не бывает? Он послушно поднялся и вернулся с рисунками кольца - вид снизу, сверху, справа и слева, аксонометрия, - протянул их Городецкому. Тот долго рассматривал изображения, и лицо его делалось всё более мрачным.

– Давно у вас эта вещь?

– Всю мою жизнь, - Гурьев вкратце изложил семейную историю.
– Что-то знакомое?

– Нет. Не в этом дело.

– А в чём?

– Вы можете не говорить, Александр Александрович, - мягко вступил Мишима.
– Пока вы не произнесли того, что хотите сейчас сказать, нам ещё не поздно разойтись. У нас своя война, у вас - своя. Не спешите.

– Я не могу ждать. Эта война касается всех, Николай Петрович. И меня, и Гура, и Вас. Всех. И ещё тысячи и миллионы людей.

– Разве ваш отец не был среди победителей?

– Победителей нет. Есть побеждённые. Побеждены все. Будут побеждены все, даже те, кто сегодня считает себя победителем. Так вот, я не настолько глуп, чтобы числить себя победителем, хотя я пока что и не побеждён. И я готов к тому, что не увижу победы, надеясь и рассчитывая победить. Что касается меня, то я буду драться до последнего. А вы?

Что происходит, сэнсэй, мысленно завопил Гурьев. Кто этот человек, что он делает здесь?! Как он может быть здесь, ведь он - оттуда?!