Чтение онлайн

Гурьев прекрасно знал и понимал, что происходит - и с детьми, и с учителями, и даже с Завадской. Всё это химия, усмехнулся он про себя. Химия, сплошная химия - и ничего больше. Просто в последние год-полтора всё происходило со скоростью, изумлявшей его самого. Вот и в школе. Как когда-то для Тэдди, он мгновенно сделался всеобщим детским кумиром. В костюме, сидящем на нём, словно на манекене, сорочках и галстуках, а не в сталинке и галифе. В туфлях, а не в смазных сапогах. С непокрытой головой - символом свободы мысли и духа, а не в дурацком "партийном" картузе или полублатной кепчонке. С причёской, уложенной волосок к волоску, а не стриженый под тюремную "чёлочку". Пахнущий не порохом и раной гнилой, а кёльнской водой "4711". Другой. Совсем другой, всё делающий не так, по-другому. Да, против него всё ещё работала громадная инерция партийной агитационной машины. Но она уже буксовала - всё чаще, всё, глубже. А прямого столкновения с ним - не выдерживала вообще. Ломалась сразу же. И это его радовало. Он поудобнее устроился в кресле и улыбнулся Завадской во все свои тридцать два сахарно-белых, ровных зуба:

– Есть у меня один приятель. Можно сказать, друг. Настоящий товарищ. Он - народный филолог. Нигде и никогда не учился ничему такому. Но в придумывании всяческих прозвищ, вообще в игре со словами - ему нет, по-моему, равных. Так вот. Он, и другие мои друзья, однажды устроили новогоднюю шутку. Изготовили для меня такой смешной, очень смешной адрес, где обыграли… Моё прозвище. Вы же знаете, как меня дети зовут за глаза?

– А некоторые - не только за глаза, - проворчала заинтригованная Завадская.
– И что же?

– Да ничего. Получилось очень весело. Есть всякие разные заболевания со смешными названиями - ну, там, ящур, храп, всякие, в общем. А эта болезнь так и называется - "гур". Первая стадия, которую вы сейчас наблюдаете в школе, особенно у мальчишек, называется "огуревание". Она состоит, в основном, во внешнем копировании моих так называемых "штучек". В подражании походке, словечкам, взгляду, интонациям. Поиске в зеркале гуреческого профиля. Потом, когда первый ужас и восторг утихают, начинается стадия номер два - "огурение", которая, при соответствующем гурировании, гуровании и гуровке, приводит к значительно более глубоким изменениям. Начинается ровное, спокойное гурение. Что-то похожее на обмен веществ или круговорот воды в природе. Конечно, случаются и накладки. Например, у мальчишек - если их перегурить - начинается безудержное гурство, гуровство, переходящее иногда в самую настоящую гурячку. С мальчишками, пожалуй, труднее всего - в этом деле допускать гуровотяпства нельзя ни в коем случае. Тогда, конечно, негурно, негурошо. Огурчительно, так сказать. Тяжёлая форма огурения - гуробесие - лечится только смехом, больше ничем. Чтобы встряхнуть такого страдальца, можно крикнуть ему в ухо: "Гурак!" или "Гурень!". Или - "Сгурел?!" Обычно этого хватает. Вообще-то объегурить любого человека достаточно легко. Не всем, конечно, но тем, кто владеет в совершенстве методом научного гуризма. Иногда особо неподдающихся бывает целесообразно гурануть, тогда они могут оказаться полезны, хотя и не всегда позволяют себя как следует отгурить. Надо сказать, несмотря на отдельные побочные эффекты, явление это само по себе положительное. Мы долго и весело над всем этим смеялись. А отсмеявшись, поняли: никакая это не шутка. Всё именно так и есть. Я вижу, вы улыбаетесь. Похоже, я вас убедил?

– Боже мой, Яков Кириллович, - в самом деле улыбаясь, качая головой, Завадская с удивлением и печалью смотрела на него.
– Что же будет, когда вы уедете?!

– Думаю, это случится не так уж скоро. За это время процесс должен принять необратимый характер.

– И что же? Обезгуривание невозможно?

– Ну, как вам сказать. Теоретически, Анна Ивановна. Но дело в том, что опытный гуратор - как правило, это гурист, настоящий гуровец - кроме указанного научного метода, владеет ещё и навыками психологической и социальной инженерии, то есть манипуляции индивидуальным и общественным сознанием, на весьма высоком уровне. Ну, и так далее.

– Знаете, это всё очень мило. Чудесно. Но ведь это просто шутка…

– А вот теперь, Анна Ивановна, вы ошибаетесь. И сильно. Это же химия.

– Что?!

– О, это очень просто, Анна Ивановна, очень, очень просто. Нет, не химия - химия, сама по себе, достаточно сложна. Все эти дипины, эндорфины, гормоны… То самое явление, о котором мы только что говорили. Я так действую на людей. Чем моложе, чем чище - тем быстрее. На кого-то - медленнее, глуше. Но процесс идёт у всех. Ну, почти. Я заметил это очень давно, только долгое время не мог разобраться, в чём дело.

– А потом?!

– А потом - разобрался. Я уверен, когда-нибудь это всё будет доказано научно. Я - честное слово, не знаю, как - своим вызывающим, возмутительным поведением и наглой рожей запускаю в организмах людей какие-то химические реакции, которые приводят к ошеломляющим результатам, радующим меня несказанно. И знаете, до кого я добрался, Анна Ивановна? У кого такую реакцию запустил?

– Нет. Не имею ни малейшего представления.

– А вы подумайте, Анна Ивановна. Подумайте. Вы ведь, несомненно, слышали то, о чём люди стали поговаривать в последнее время. О таинственной и страшной службе сталинских контролёров. Слышали, правда?

– Яков Кириллович… Я не понимаю…

– Чуть-чуть терпения, Анна Ивановна. Так что же? Слышали? Не может быть, чтобы не слышали. Ужасные - и прекрасные - истории о внезапном появлении из-под земли, о спасённых из небытия, о странных, удивительных происшествиях. О том, как наводят настоящий порядок. Не страшный - настоящий. Некоторые уверены, что их, этих контролёров, ровно шестьсот шестьдесят шесть. Ну, это, разумеется, чушь. Зато всё остальное - правда.

– Это сказки, - горько сказала Завадская.
– Сказки. Людям нужны сказки, я знаю. Но Вы?!

– А что - я? Я, Анна Ивановна, сказочник. Только я не простой сказочник, а волшебный. Я сказку делаю былью, Анна Ивановна. А знаете, с помощью чего я это делаю? С помощью вот этой вот самой химии. Я ведь человек исключительно современный, несмотря на некоторую пугающе средневековую атрибутику. Вот на науку, на химию - наша единственная надежда. Понимаете, Анна Ивановна?

– Вы?!?

– Ну, Анна Ивановна. Я - не более, чем хранитель равновесия. В том числе - равновесия между законом и порядком. Это только кажется, что порядок является следствием закона. На самом деле всё гораздо сложнее. Конечно, я физически не успеваю везде, где обязан успеть, но я кое-что всё-таки успеваю. Поэтому не надо бояться ни Маслакова, ни его визга. И вообще ничего не надо бояться. Главное - не надо врать. Прежде всего, ни в коем случае нельзя врать себе самому. И тогда, Анна Ивановна, тогда - всё получится. Конечно, всё получится не так, как хотелось бы. И даже совсем не так, как поначалу представлялось. Но то, что в результате получится, окажется гораздо лучше того, что есть сейчас. Уж вы мне поверьте, Анна Ивановна.

Завадская смотрела на него, смотрела… Смотрела так - и веря, и не веря, и боясь осознать, и осознавая, что услышала только что. В то, что говорил Гурьев, невозможно было поверить. Но - не верить Гурьеву?! Вот он сидит сейчас перед ней - красивый, совершенно непоколебимо серьёзный, с непробиваемой своей и пробивающей всё на свете улыбочкой, такой мирный, такой… Такой опасный, словно бомба, у которой уже догорает запал. За полмига до взрыва. И вдруг проговорила голосом, полным безмерного удивления:

– А ведь я… Ведь у меня нездоровое сердце, Яков Кириллович. А сейчас… Я сейчас поняла… Уже неделю. Да. Уже неделю - не болело ни разу…

– Я не лечу ни взглядом, ни наложением рук, - покачал головой Гурьев.
– Ни сердечно-сосудистые заболевания, ни даже пустячный какой-нибудь геморрой. Иглотерапия и массаж - это пожалуйста. Никакой мистики или магии. Всё строго научно. А пассы - это не наш метод. Не наш. Так что?

– Что?!

– Вы теперь понимаете, до кого я добрался? И чего мне это стоило? Так вы будьте уверены - я никому не позволю мне помешать.

Вот теперь Анна Ивановна схватилась за сердце - да так, что Гурьеву пришлось поить её нитроглицерином.

– Что же мне делать?
– жалобно спросила, отдышавшись, Завадская.
– Я понимаю, понимаю, Яков Кириллович, голубчик, - нельзя, нельзя вам мешать. Ни в коем случае. Боже мой, да кому же такое в голову может прийти - вам мешать?!? Но… Но я же не просто так… Я же хочу помочь…

– От помощи я никогда не отказываюсь, - всё ещё держа её руку в своей, улыбнулся Гурьев.
– Наоборот, помощь я принимаю с большим удовольствием. Как мне помочь, говорите? А давайте повесим в школе зеркала. Много, много зеркал. Везде, где только можно.