Чтение онлайн

– Что вы говорите, Яков Кириллович?!

– Да то и говорю. Наполеон. Троцкий. Теперь Гитлер с его "новым немецким порядком". Это всё явление совершенно одинакового свойства. То самое старание "объединить", "осчастливить" человечество, привести его к "свету" в рамках единого всемирного государства. А будет это всемирная республика коммунистического труда или национал-социалистическое "ариобесие" - совершенно неважно.

– Я вам просто поражаюсь. Вы же всё знаете - и не верите! Как так?! А может, напрасно не верите, Яков Кириллович?!

– Может. Но восстановить в России легитимную власть - это никак не может быть антихристианской мыслью, батюшка!

– Что вы понимаете под легитимной властью, Вадим Викентьевич? Разве не достаточно нам было послеоктябрьской смуты, чтобы понять - существование, не определённое ни законом, ни мечем начальника, ставит человека перед выбором не между грехом и добродетелью, но между грехом большим и грехом меньшим! Человек будет грешить не по страсти, не по произволу, а просто по жизненной необходимости! Так это было уже - и к чему привело?!

– Так вы, отче, полагаете, что мы новую смуту готовим?
– настойчивость священника начинала Гурьева раздражать.

– Я не знаю, что вы готовите и, признаться, не горю желанием узнать. Я только думаю, что вам, Яков Кириллович, под силу раскачать всё, что угодно, и это несказанно меня пугает. Вас ведь назвали - Замыкающий Врата! А вы - отворяете!

– Чтобы затворить, как следует - заржавевшие петли ох как раскачать требуется, - пробормотал кавторанг.

– Сказано было как раз вовсе противоположное - не похож, - прищурился Гурьев.

– Так оборотитесь же, Яков Кириллович! Для того и сказано! Для того Господь и послал вам - и нам всем - это испытание, чтобы напомнить, предостеречь! Указать на то, что врата адовы не отворять, а замыкать необходимо! Раскачать - вы говорите, Вадим Викентьевич?! А не от крови ли пролитой они заржавели, попусту и напрасно, утехи сатанинской ради, пролитой?!

– То есть вы боитесь.

– Именно что боюсь. Конечно, боюсь. Боюсь и желаю, всею душой страстно желаю, чтобы вы именно чину Замыкающего, вам, по моему разумению, свыше пожалованного, несмотря на вашу вроде бы - якобы! Яков же вы!
– непохожесть, соответствовали! Замыкающего - не отворяющего! Как же вы, Яков Кириллович, Царство Христианское строить собираетесь, если сами… даже в Бога не веруете?!

– А это обязательно?
– без всякого сарказма поинтересовался Гурьев. Напряжение последних месяцев - месяцев?!
– кипело в нём, требуя выхода.
– Я же не собираюсь Христианским Царём становиться. Ни Боже мой. Мне это без нужды, знаете ли. А вы все - христиане, да ещё и верующие, и, что уж совсем замечательно - православные. Вот только царство вы строить разучились. Терять - научились, а строить… Придётся вам наставника нанять. Со стороны. Он, конечно, царства для вас не построит - не нужно это, богопротивно, я бы сказал, царство кому-то строить, чтобы этот кто-то на готовенькое царство пришёл и в нём уселся. Нет. Самим надо, непременно самим. Но навыки нужные заставит вспомнить, объяснит, что к чему в царствостроительстве организовать, так, чтобы и рыбку съесть, и косточкой не подавиться. Ну, а сам он - всего-то сбоку припёка, технический консультант. Он даже денег не возьмёт столько, сколько следовало бы запросить. Не то, чтобы он цены своей не знает - знает, очень хорошо знает. Только не нужны ему будут ни алмазы пламенные, ни палаты каменные. Мечи его всегда прокормят, пропасть не дадут. Вот потом и возьмёт он свою дорогую маленькую девочку, - Гурьев встал позади Рэйчел и положил ей руки на плечи, а она, повернувшись, подняла на него свои сияющие, полные слёз глаза. Гурьев ободряюще улыбнулся ей и повторил: - Возьмёт он свою дорогую маленькую девочку за руку - и уйдёт с ней, куда им обоим вздумается, на восход или на закат, на полночь или на полдень. Он научит вас равновесие установить и удержать, - с него и хватит.
– И он наклонился к уху Рэйчел: - Пойдёшь со мной, девочка моя дорогая?

– Пойду, - кивнула Рэйчел.
– Пойду, Гур.

Гурьев вздрогнул - нечасто она так называла его. Впервые - прилюдно.

– Господи, Яков Кириллович… Да что ж это такое… Нельзя же так… Кто же вас гонит-то?! Ах, Боже ты мой, да что же я такое говорю…

– Не гонят сейчас - погонят потом, - Гурьев присел на подлокотник её кресла, и Рэйчел вцепилась обеими руками в его руку так, словно боялась - он вот-вот улетит.
– Мы это уже проходили. Да, девочка моя родная?

– Проходили, Гур, - шёпотом подтвердила Рэйчел. Говорить громче она не могла из-за слёз, сжимавших ей горло.
– Проходили, конечно.

– Вот видите, отче, - бестрепетно улыбнулся Гурьев.
– Девочка моя понимает меня - чего же мне ещё надо от этой жизни? Уверяю вас, отче - ничего. Ровным счётом.

Твоя девочка тебя понимает, Яшенька, подумала Рэйчел. Потому что она - твоя. Поэтому. Только твоя - и ничьей больше никогда не была и не будет. Не будет - и тебя никому не отдаст.

Рэйчел вдруг встала и шагнула вперёд, заслонив Гурьева собой. И голос её, поднявшись к сводчатому потолку каминного зала, обрушился на всех присутствующих, как невыносимая тяжесть самого Неба:

– Я понимаю. Лучше всех понимаю! Я знаю - и попрекнут, и погонят. И скажут: богатство твоё неправедное. И скажут: крови пролил - море, и головы рубил - не считая, и женщин любил - никого не спрашивал! А то, что упрашивали, умоляли - приди, помоги, оборони, выучи!
– забудут. Забудут сразу и накрепко, словно и не было ничего. Ты прав, Гур. Именно так всё и случится. Поэтому ты уйдёшь - прежде, чем они сказать такое посмеют, а я - уйду с тобой. Нам с тобой ничего ведь от них не нужно, правда? Только прошу тебя - давай уйдём сейчас.
– Она повернулась к нему.
– Прямо сейчас.

– Я не могу, родная моя, - глухо проговорил Гурьев, тоже вставая.
– Я слово давал.

– Они не стоят твоего слова!!!

– Ты стоишь, родная моя. Честь стоит. Родина стоит, Россия. Да и люди, в общем-то, не виноваты. Прости меня. Я так не смогу. Но в одном ты совершенно права: сейчас нам точно пора уходить, и пусть закончится этот разговор.
– Он уже полностью взял себя в руки и обнял Рэйчел, которую колотила нервная дрожь, прижал к себе.
– Пойдём, моя девочка. Утро вечера мудренее, и… Я с тобой. Идём. Спокойной ночи, господа.

Гурьев почти насильно увёл её - и не позволил оглянуться. И не оглянулся сам. Двери за ними закрылись, затворились беззвучно, словно те самые врата, и в зале повисла такая тишина, что её можно было резать ножом и раскладывать по тарелкам. Трое, оставшиеся сидеть в креслах у камина, никак не могли набраться мужества взглянуть друг на друга.

Химия. Химия. Он твердил про себя, - химия!
– словно мантру, боясь, что сходит с ума. Понимая уже, что химия кончилась - и началось что-то совершенно иное. Он думал, что понимает. А оказалось - не так. Омываемый потоком её прикосновений, слёз и поцелуев, он понимал лишь одно, - что сходит с ума.

– Если ты ещё раз так дотронешься до меня, я умру.

– Как? Вот так?
– Рэйчел улыбнулась сквозь слёзы, и он снова ощутил её жаркий, мягкий и дразняще-влажный язык на своей плоти. Он застонал, а она засмеялась тихонько.
– Вот так, да? Или так?

– Господи…

– Это не "господи". Это я. Только я. Это могу только я. Больше - никто. Нигде. Никогда.

Чувствуя, как под её ласками выгибается дамасским клинком и звенит это сильное, красивое тело, понимая свою над ним безграничную, нежную власть, она уже знала - именно так. Никто. Нигде. Никогда. Кроме неё. Рахиль и Иаков.