Чтение онлайн

– "Скала", "Скала", я - "Дракон"! Как слышите?

– Слышим тебя, "Дракон", - голос Чердынцева звучал незнакомо и хрипло.
– Ждём вас, ребята. Ждём!

Сталиноморск. 28 июня 1941

Гурьев снял трубку аппарата "Касатки", не дожидаясь окончания первого зуммера:

– Царёв.

– Здравствуйте, товарищ Царёв. Докладывает контр-адмирал Чердынцев.

По плану операции отряд должен был выйти на связь только после того, как выйдет из оперативной зоны фронтовой авиации противника. Гурьев честно ждал - и дождался.

– Я тебя слушаю, Михаил Аверьянович, - тихо произнёс Гурьев и посмотрел на Рэйчел.

– Товарищ Царёв, задание выполнено. Подразделение возвращается к месту постоянной дислокации. Потерь среди личного состава кораблей нет, потери лётного состава - три человека и три машины.

– Держись, Михаил Аверьянович, - вздохнул Гурьев.
– Отличная работа. Благодарю за службу.

– Служу Советскому Союзу.

Гурьев опустил трубку в гнездо держателя и повторил:

– Отличная работа, - и то, что Плоешти перемешан с землёй, и потерю гитлеровцами порядка полумиллиона тонн горюче-смазочных материалов, как и чудовищные разрушения, причинённые огнём, уже подтвердила наблюдавшая за ходом операции разведгруппа "на земле".
– Не зря старались. Это радует.

– Наших много… не вернулось?
– спросила Рэйчел, и голос её сорвался.

– Трое.

Рэйчел не ответила - прикрыла ладонью глаза. Гурьев поднялся:

– Давай собираться, родная. Нужно возвращаться в Москву.

– Нам?

– Да. Сейчас наше место - там, рядом с детьми. Им сейчас очень непросто. Особенно Тэдди.

– Конечно.

Рэйчел опустила руку и посмотрела на Гурьева полными слёз глазами - он едва удержался, чтобы не заскрипеть зубами:

– Скажи мне, Джейк, только одну вещь. Чего ты хочешь на самом деле?

Гурьев удивился - удивился по-настоящему, без тени притворства. И вопрос, и тон - если не застали его врасплох, то лишили возможности спрятаться за дежурными фразами или, паче того, шуткой. Рэйчел смотрела и ждала. Гурьев рискнул попробовать - не уклониться от ответа, но хотя бы немного выиграть время:

– О чём ты, родная?

– Я спросила то, что спросила, - нахмурилась Рэйчел. В её речи иногда звучали английские конструкции - особенно тогда, когда она сердилась. Гурьев, против обыкновения, не улыбнулся.
– Я спрашиваю, чего ты хочешь на самом деле. Царство, победа - сейчас и вообще - всё это просто не может быть целью. Даже твоё пресловутое равновесие - это всего лишь средство, как и всё остальное. Чего же ты хочешь?

– Ты уверена, что тебе следует это знать, - Гурьев кивнул и шагнул к ней, протягивая руку: -Идём.

– Куда?!

– Идём со мной, - произнёс он тоном, которому - Рэйчел знала - ни в коем случае не следует перечить. Даже ей - не позволено.

Они вышли на балкон-галерею, и ночь приняла их в свои объятия. В благословенном климате этих широт вместе с темнотой приходила прохлада - каким бы жарким ни выдался день, и Рэйчел благодарно взглянула на Гурьева, набросившего свой пиджак ей на плечи. Город внизу был затемнён, но всё равно - не верилось, что где-то гремит канонада и погибают люди.

– Посмотри вверх, - тихо велел он.

Рэйчел подняла голову, и бескрайний купол небес, усеянный огромными яркими звёздами, словно ожидавший этого мига, разом придвинулся, обретя глубину, такую, что у Рэйчел перехватило дыхание. Гурьев обнял Рэйчел - его губы оказались у самого её уха - и заговорил. Без всякого пафоса, скорее задумчиво, - но то, что он говорил, заставило Рэйчел содрогнуться всем телом:

– Они пришли оттуда, со звёзд. Их никто не звал, им что-то было нужно на нашей земле. Возможно, они спасали свою землю или спасались сами - мы не знаем, не знаем пока ничего, или почти ничего. Они были практически бессмертны, хотя и уязвимы. Мы даже не можем представить себе, что значит жить тысячу лет или десять тысяч, - для нас, людей, это и есть - бессмертие. Их было слишком мало, и они создали нас, чтобы мы работали на них. Ради чего - мы тоже не знаем. Они приковали нас к полям и рудникам, заставив добывать для себя золото, олово и медь, а себя назвали богами, отгородившись от нас ритуалами и поселившись на вершинах земли. Наверное, наш воздух был слишком густ, а запах наших тел, поднятых ими из грязи - оскорбителен для их обоняния. Но среди них оказались те, кому мы - хотя бы как творение их собственных рук - сделались не совсем безразличны. И, покидая Землю, они оставили нам Царский Род - для того, чтобы мера суда, прежде воплощённая в них, по доброй воле или от безысходности, не исчезла совсем. Зная нашу природу много лучше нас самих, они сделали это не из любви и не из благодарности, а просто потому, что негоже разрушать созданное однажды, множа хаос и пустоту.
– Гурьев сделал глубокий вдох и тоже поднял взгляд в звёздное небо.
– А теперь я скажу тебе, чего я хочу. Я хочу, чтобы мы встретились с ними там, посередине Млечного Пути. Если они ещё существуют.

– Зачем?!
– всё ещё дрожа, спросила Рэйчел.
– Джейк, Боже мой, - зачем?!

– Затем, чтобы подняться над уделом земляных червей, который они нам определили, - усмехнулся Гурьев.
– Чтобы доказать самим себе прежде всего - хаос и пустота не властны над нашим разумом и нашей волей. Они обманули нас, сказав, будто удел человека - труд, и мы повторяем эту ложь везде, даже в наших объявленных священными книгах. Но это ложь, Рэйчел. Удел человека - вовсе не труд ковырянья земли. Мы - человечество, и наш удел - звёздные корабли на просторах Вселенной, и наши дети будут сжимать в ладонях поручни на капитанских мостиках этих кораблей - таково моё слово. И если для этого нам придётся стать бессмертными - мы станем. А всё остальное - только средство, ты совершенно права.

– Всё-таки ты сумасшедший, - прошептала Рэйчел.
– Безусловный, беспримерный сумасшедший. Впрочем, я всегда это знала. Наверное, поэтому я так безумно тебя люблю?!

Остров Ренрик, северная Балтика. 1968 г.

Раз в неделю на остров приходил морской катер-буксир - привозил почту для хозяев, смотрителя маяка и его жены, кое-какие необходимые жизненные мелочи, продукты, топливные элементы для энергоблока - ну, это редко, раз в полгода; иногда - лампы для рации. Всякого понемножку - население острова составляло всего-то три души. Капитан буксира, пожилой, высокий финн, насквозь просоленный балтийской волной и северо-западным ветром, дующим тут постоянно, хорошо говорил по-русски. После этой проклятой войны в Европе многие заговорили по-русски. А некоторые - даже и хорошо, словно вспомнили язык, который знали когда-то в детстве. Как и капитан Хеймолайнен. До войны остров числился шведским, и маяк тоже обслуживали шведы. Хеймолайнен помнил, какой поднялся переполох, когда смотритель с женой собрались здесь поселиться. Но потом - успокоилось всё. Да и шутка ли - почти четверть века прошло. Четверть века.

Порядок на острове царил образцовый - в хозяине чувствовалась настоящая старая закалка. Таких людей теперь по пальцам перечесть, думал иногда Хеймолайнен. Вообще, после войны всё здорово изменилось. Мир - другой, люди - тоже другие. Время как будто вскачь понеслось. Хотя, конечно, куда получше жить стали, и достаток, и работы хоть отбавляй - с прежними временами не сравнить. Можно вздохнуть спокойно. Раньше все слушали новости: каждый день ждали, когда снова война начнётся. Тогда, после Версаля, понимал Хеймолайнен - плохо мир поделили, неправильно и неправедно, и опять будет война. Никак без неё не обойдётся. Так и вышло. Потом, когда русские эту бомбу под Берлином рванули, прямо под задницей у бесноватого, решил Хеймолайнен - всё, конец света. Фотографии позже в журналах печатали - адское пекло в разрезе. Но - пронесло. И, главное, войне - сразу, считай, конец. Русские, японцы, британцы с американцами в придачу - теперь всё, как по нотам, не то, что прежде. Три кита, на которых мир стоит. Каждому его место известно. Теперь, когда всё ясно, всё понятно, где чьё - намного лучше теперь, думал капитан. Теперь вместо того, чтобы воевать, каждый год олимпиады устраивают - кто выше всех скакнёт да кто дальше всех прыгнет, на Луне целый город отгрохали, на Марс в будущем году полетят, на дне морском фабрики строят - планктон разводить. Это раньше все деньги на танки да пушки тратили, а теперь - наука! Вот, даже кожу научились в пробирке выращивать. Следующий шаг, говорят - органы: сердце, печень, почки. И ведь сделают, что интересно. Говорят ещё, что старость - это болезнь, которую можно и нужно научиться лечить. Вот до чего наука добралась! Это кому ещё лет двадцать назад могло в голову-то прийти?! Всё потому, что воевать перестали. А кто вздумает - так по шее накостыляют, что враз всякую охоту отобьют. Русские, например - у них не забалуешь. Повоюй, попробуй. Прежде самолёт видно и слышно было - вот, летит. А теперь?! Стрелочка серебряная в небе мелькнёт - и всё. Теперь, говорят, из Стокгольма в Америку долететь - вообще времени не надо. Утром взлетел - утром приземлился. Зато обратно - день в ночь. Известно, земля-то на месте не стоит… Да что - самолёт, думал Хеймолайнен. Взять хотя бы электричество. Раньше всё газом, керосином освещали, а теперь, считай, каждый посёлок на пять домов может себе эту установку позволить. А кто побогаче - так и вообще, свою собственную. Машину заряжай, катайся. Расчётчики, опять же. Такой расчётчик с радаром - и карты не нужно, всё тебе на экране выдаёт, знай только, пальцем в кнопки тыкай. У Хеймолайнена тоже такой есть - на всякий случай. Конечно, океанскими маршрутами ему не ходить, а всё равно - запас карман не тянет. Хеймолайнен копил деньги и на энергоустановку - для буксира. И скорость, и вообще - чистота. Не то, что уголь. Новые суда теперь все с такими строят. Над ним смеялись - да твоя старая посудина раньше развалится! Дурачьё. Вот смотритель - тот не смеётся. Он-то понимает, что к чему.

Телефон на острове, конечно, был, а вот телевидения не водилось - хозяева уважали свой покой, и Хеймолайнену это нравилось. Нынче, считай, в каждом доме - телефон на транзисторах, радио на транзисторах, телеприёмники на транзисторах. Удобно, конечно, но уж больно хлопотно и непривычно. Хотя и себе купил Хеймолайнен такой телефон - море есть море, от надёжной связи жизнь зависит, а то - и не одна. Как работает этот телефон там, где берегов не видать, без проводов, вообще без ничего - хоть убей, не понять, но работает. Чудеса! А тут, на Ренрике, только ламповый многоволновый аппарат с расчётчиком. Правда, антенна - с такой антенной весь мир, наверное, слушать можно, думал Хеймолайнен, - огромная чаша с ажурной лестничной мачтой в центре. Смотритель говорил - лучше ламповых агрегатов нет ничего, чувствительность - куда там этим пуговкам-транзисторам! Хеймолайнен ему верил - чувствуется, что человек знает, о чём речь. Лучше старого - только очень старое, это верно. Хотя и без нового теперь - тоже никак. Но, похоже, хозяева основным средством общения с миром всё-таки держали старую добрую почту - и это тоже нравилось Хеймолайнену.

Жена смотрителя получала одновременно немного писем, зато - часто и регулярно. Письма приходили в плотных конвертах, с самыми разными марками, но чаще всего - британскими, русскими и американскими. Иногда приходили посылки - наверное, с подарками. Конверты с русскими марками, широкие, почти квадратные, не похожие на другие, из красивой, золотисто-лунного оттенка, бумаги, подписанные аккуратным, круглым, очень женским почерком, она, торопясь, вскрывала прямо на пристани, и, улыбнувшись капитану, - улыбка у неё была просто невероятная, освещавшая всё вокруг, Хеймолайнен прямо остолбенел, когда впервые увидел, - принималась читать. Хеймолайнен знал - на Большой Земле, как называли многие борнхольмцы и готландцы Россию, у неё остались брат, невестка и племянники, которые любили её и которых любила она. Почему они не живут все вместе, Хеймолайнен не знал. Наверное, это из-за её мужа.