Чтение онлайн

– По-родственному. Удобнее мне там было. Тысячу лет там лежало - могло ещё пять-шесть лет полежать. А что?

– Ничего. А девочка как уцелела?

– Это ты своих хохряковых-куманьковых спроси, - усмехнулся Гурьев.
– Они тебе живо виноватого разыщут. Недострелил-недорезал.

– Их всех нет уже.

– Один есть ещё.

– Хочешь его убить? Давно хочешь. Не разрешаю - прошу: убей. Только не сразу. Спроси сначала: как так? Выходит, есть Бог, да? Спроси, ладно? Хочу знать, что скажет. Набитхваро. Убийцы.

– Ох, любишь ты людей, Иосиф Виссарионович, - покачал головой Гурьев.
– Хлебом тебя не корми, дай только человечка полюбить как следует.

– Да, - Сталин улыбнулся, собрав морщинки в уголках глаз.
– А он знает? Мальчик - знает?

– Что? Какой ты есть? Знает. И девочка знает. Да ты же сам видел. Он знает, а она…

– Что?!

– Она ещё и простила. И тебя, и меня. Вот так, товарищ Сталин.

Сталин вздохнул, посмотрел на Гурьева, мелко-мелко покачал головой. И долго, долго молчал - кажется, целую вечность. А когда заговорил - Гурьев едва узнал его голос:

– Хочу, чтобы ты мне сказал.

– Сказал - что?

– Чего хочешь. На самом деле. Говори. Всё дам. Всё.

Гурьев повернул к нему лицо и, улыбаясь, посмотрел в сталинские глаза. Я хочу тебя убить, Иосиф Виссарионович, подумал он. Хочу тебя убить, товарищ Сталин. Сначала - тебя, а потом - себя. За всё, что мы с тобой - оба - сделали с нашей страной. С нашими людьми. И с нашими детьми. Вот за них, за наших детей, товарищ Сталин, и за их детей, - особенно. Мне кажется, что у меня даже руки дрожат - так я хочу убить нас, товарищ Сталин. Чтобы вернуть нам всем нашу страну - мы ведь чуть не убили её, товарищ Сталин. Впрочем, ты вряд ли это поймёшь. А если поймёшь - то совсем не так.

– Хочешь меня убить, - Сталин улыбнулся в ответ.
– Убить хочешь Сталина. Ненавидишь. И себя. Вот поэтому ты - не Сталин. Поэтому Сталин - опять победил.

– Это правильно, Иосиф Виссарионович, - ты опять победил, - продолжая улыбаться, подтвердил Гурьев.
– Но ведь иначе и быть не могло. Ведь ты - великий Сталин. Ты победитель. Ты - побеждаешь и пользуешься победой. Пожинаешь её плоды. А тот, кто готовил её для тебя, обречён лишь помнить её вкус на своих губах, но насытиться ею - нет, ему не суждено. Таков великий пасьянс ролей, разложенный великим Сталиным. Ведь если бы Сталин не победил уже - разве пришёл бы к нему Яков Кириллович? Нет. Он, может, и пришёл бы, но к другому. Не к Сталину. А так - он пришёл к Сталину. И приготовил ему восхитительное блюдо - "Победа". И теперь стоит и смотрит, как Сталин смакует его - глоток за глотком, кусок за кусочком. Об одном ты забыл, Иосиф Виссарионович. Повар никогда не бывает голоден. И повар не желает быть едоком. Повар хочет убить едока, когда едок недоволен поваром. А когда повар видит, что едок наслаждается его блюдом - он, повар, вовсе не хочет его убивать. И я не хочу тебя убивать, Иосиф Виссарионович. И ненависти у меня к тебе нет. Давным-давно уже нет. Поначалу - да, была, не скрою. Была. А теперь - ничего подобного.
– Гурьев вдруг с удивлением и с ужасом осознал, что нисколько, нисколечко не лукавит, что всё это - правда.
– Тебе ведь понравилось моё блюдо, не так ли?

– Хорошо, - кивнул Сталин.
– Хорошо, хорошо. Молодец. Правильно всё говоришь, Яков Кириллович. Правильно. Умно. Очень умно. Ты умнее всех, я знаю. В сто раз. В тысячу раз. В миллион. Но не забывай: я тебе в глаза смотрел. Я видел.

– Это цена, Иосиф Виссарионович. С тех пор, как я с тобой познакомился, я всегда хочу кого-нибудь убить. По-моему, это нормально. И не говори, будто тебе это не нравится.

– И что?
– улыбнулся Сталин.
– Ничего так и не попросишь?

– Ты думал, что я теперь попрошу тебя умереть, Иосиф Виссарионович? Да? Так ты подумал?

– Подумал. Не угадал?

– Нет. Ты умрёшь в своё время, Иосиф Виссарионович. Когда суждено. Ты крепкий, сильный старик - но старик. Я дал тебе всё, что мог, но бессмертия у меня для тебя нет. А если бы и было - я бы не дал тебе его, ты же знаешь. Но убивать тебя - нет, вот этого мне не нужно. И даже не хочется. Поработай ещё Сталиным, потому что Сталиным, кроме тебя, работать некому. А у меня теперь есть моя страна - ну, будет, совсем, совсем скоро. Но это есть не только у меня. Зато у меня есть то, чего нет ни у кого на этой земле. И никогда не будет. У меня есть счастливый Сталин. Счастливый Сталин - по-настоящему счастливый, навсегда счастливый, а не оттого, что вскрыл очередным ледорубом череп очередному Троцкому. Такого никто не видел. Никогда. А я видел. И мне хватит.

– А сейчас ты не врёшь, - тихо проговорил Сталин, не отрывая взгляда от гурьевских глаз.
– Сейчас ты не врёшь. Как это? Я же не могу проиграть?

– А Сталин - не Бог, - усмехнулся Гурьев.
– Только Бог выигрывает всегда и у всех, Иосиф Виссарионович. А сыграть вничью с Яковом Кирилловичем - это, Иосиф Виссарионович, отличный результат. Лучший из возможных, - под этим небом, под этим солнцем.

– Ничья?!
– переспросил Сталин. И повторил: - Ничья?!

– Ты получил всё, что хотел, Иосиф Виссарионович, - Гурьев взял руку Сталина и переплёл его пальцы своими.
– И я получил всё, что хотел. Мы оба выиграли - выиграли всё. Ни тебе, ни мне больше нечего - от этой игры - хотеть. Но в игре не бывает такого - чтобы выиграли оба. У игры три положения равновесия результата: проигрыш, выигрыш, ничья. Ты забыл про ничью, товарищ Сталин. А я о ней всегда помнил.

– Получается - ты выиграл?

– Нет, - беспечно тряхнул головой Гурьев.
– Не получается. Ничья - это ничья. А сыграть вничью и начать корчить рожи: я выиграл, я выиграл - это не наш с тобой метод. Ты хочешь спросить: что же, игра окончена? Нет, отвечаю я, нет, Иосиф Виссарионович. Мы просто сменим инструменты. До сих пор мы с тобой играли в шахматы, а теперь - сядем за орган. И сыграем в четыре руки. Чтобы закрепить нашу ничью, не дать никому её отыграть, нам с тобой предстоит сыграть симфонию. Надо ещё очень, очень много сделать.

Ничья, подумал Сталин. Конечно, ничья. Невозможно выиграть у себя самого. Невозможно.

– Я не умею играть на органе, - прищурившись, произнёс Сталин.

– Это несложно, Иосиф Виссарионович, - сжимая его руку, проговорил Гурьев.
– Это несложно. Я тебя научу.

– Ну, ладно. Ладно, - Сталин освободил руку, поднялся. Гурьев тоже хотел встать, но Сталин махнул ладонью: сиди.
– Это всё хорошо. Хорошо. Очень хорошо. Скажи мне - а может Сталин царя назначить? Может?

– А ты сам как думаешь, Иосиф Виссарионович?

– Думаю, не может. Даже Сталин не может. Сам Сталин - не может.

– Правильно, Иосиф Виссарионович, - весело подтвердил Гурьев.
– Всё ты правильно говоришь. Иначе и быть не может, ведь ты - великий Сталин. Но я это тоже предусмотрел.

– Да?!

– Да. Идём, Иосиф Виссарионович.

– Куда?

– Кино смотреть. Такого кино ты ещё не видел.

В кинозале, оборудованном по последнему слову кинематографической моды и техники, когда пошли первые кадры, Сталин повернул к Гурьеву лицо, немного удивлённо приподнял брови, собрав морщины на лбу:

– Цвет? Раскрашено?

– Нет, - мотнул головой Гурьев.
– Самое-самое, американское всё. И плёнка цветная, и объективы специальные, и освещение. Ты смотри, смотри, Иосиф Виссарионович. Это всё очень важно. Не пропусти ничего. Вопросы не накапливай - вот тут у нас пульт, можно остановить просмотр, обсудить, потом дальше смотреть. Времени у нас много - потому что всё остальное, что бы ни было, может сейчас подождать. Да?

– Давай.

Глядя на экран, Гурьев спокойно и даже отстранённо комментировал происходящее: