Чтение онлайн

Часто снилось ей, что она плавает по морям, говорит на разных языках, путешествует по разным городам и государствам. Она ищет в них утешения, бежит от тоски и ищет то, чего давно не существовало, что никогда не суждено было ей отыскать. Она забыла свой дом, своих родных и любимых, сердце её накрыл мрак, и за бездонным мраком Ишмерай уже не могла отыскать себя.

Но больше всего угнетало её осознание, что ничто и никто не говорит с нею во сне: она не слышала ни пения Атанаис, ни зовущий голос в Кедар. Ишмерай была одна в своей непривычной тишине, и ей оставалось только ждать Александра, молиться о нём и играть роль подруги Вильхельмины Райнблуме.

Вильхельмина любила посмеяться. Её красота, добродушие и веселый нрав привлекали бы непременно всех, если бы не её чрезмерная любовь к себе. Она восхищалась собой, гордилась, не могла наглядеться на себя. Её нисколько не тревожила война и всё ярче разгорающиеся вокруг Кабрии костры.

В июне Ханс Вайнхольд, не обращая внимания на по обыкновению дурное настроение жены, сообщил, что они все вместе едут в край горных озёр и берут с собой Альжбету. Девушка была приятно изумлена — она много слышала о красоте этого края.

С Мартой Вайнхольд и её бесконечными мигренями было трудно собраться в путь, и день отъезда все откладывался.

Июнь был удивительно хорош в Аннабе — зелень придавала ему изумительно богатый вид. Альжбете нравилось выходить за пределы города и бродить по зелёным холмам, раскинувшим малахит своих пальцев на солнце. Холмы эти напоминали Карнеолас, и иногда ей чудилось, что она вернулась.

А в середине июня, накануне отъезда, в лесочке на краю Аннаба к Альжбете решительно подошёл незнакомый мальчик лет тринадцати и протянул ей свёрнутый лист бумаги.

— Благодарю тебя, — изумлённо проговорила она и протянула ему несколько монет.

— Он платит мне, — ответил мальчик и испарился так же внезапно, как появился.

Когда Альжбета развернула аккуратно сложенное письмо, она тихо вскрикнула: листок был исписан шифром её отца.

«Ты можешь доверять мальчишке, Ишмерай, — писал ей Александр. — Быть может, когда-нибудь он предаст нас, но не теперь… Пообещай мне, что сожжёшь это письмо, как только прочтёшь. Никому его не показывай. Никто не должен ни черточки увидеть в этом послании — в Кедаре сжигают и за просто так нарисованные на песке узоры. За тобой следят. Хладвигу доносят о каждом твоём шаге — будь осторожна, нигде не ходи одна. Держись ближе к Вильхельмине. Если она заметит слежку и подумает, что следят за ней — она поднимет такой скандал, что Хладвиг сам сожжёт себя на костре. Не тревожься, я жив и здоров, — и это всё, что я могу тебе сообщить о себе. Каждый день погибают десятки солдат, и кровь их до краёв наполняет Кедарскую землю. Каждый день здесь грохочут орудия и трещат костры. Суды работают без устали. Я никогда не видел, чтобы люди погибали в таких количествах. Я не знаю, чьи молитвы спасают меня, но я ещё жив. Я научил тебя этому шифру достаточно, что-то ты знала ещё до меня. Поэтому ты должна мне написать такое длинное послание, которое только сможешь. И написать поскорее. Надеюсь, я вернусь до наступления холодов. Говорят, Аннаб очень красив весной и летом. И говорят, ты хорошеешь с каждым днём… Молись не обо мне, молись о мире. Изумрудноокое Солнце…»

Ишмерай сползла по стволу на колени, прижалась лицом к значкам, которые выводило его перо, и тихо заплакала от тоски и радости. Живой. Живой!..

В шифре её отца нашлось место и для её имени, написание которого придумала герцогиня Атии. Оно писалось значками «Солнце», «изумруд», «глаза». Александр не любил употреблять его, говоря, что оно слишком мягкое и приторное для столь грубой и неотесанной девчонки.

Даже если он никогда не станет называть её так, ему придётся выводить эти значки, снова и снова. И когда-нибудь он ласково поглядит на неё, как мог глядеть только он, улыбнется, как мог улыбаться только он, и скажет ей:

«Мое одинокое Изумрудноокое Солнце…»

И застелил туман землю, накрыв её серебряным плащом, повиснув на скрюченных пальцах деревьев слезами дождя. Дни плакали, плакала земля, плакал лес, тихо плакали фавны, ведя свои тихие чарующие аваларские песни. Акил встревоженным напряженным взглядом следил за герцогом, то сжимая, то разжимая кулаки, готовясь отразить атаку врагов, если таковые были в этом страшно молчаливом лесу. Лорен Рин мрачно оглядывался и с тревогой поглядывал на Гаральда Алистера, изможденного, ещё больше поседевшего.

Герцога с трудом угомонили, когда он закончил расправляться с одними пленными и принялся за других. Атийцы и карнеоласцы в ужасе глядели на господина Атии, облитого кровью убитых им врагов, боялись подступиться к нему. Даже Лорен Рин не мог дотронуться до него, чтобы даровать ему успокоение. Лишь фавн Сибелир умерил его неистовый гнев и увёл с поля боя.

А на следующее утро Гаральд Алистер, проведший ночь без снов, заявил, что должен отправиться на поиски Ишмерай. Оставив основные силы карнеоласцев и атийцев в Аргосе, герцог взял с собой Лорена, Руфина Кицвилана, Нидара Сура, Цесперия, Делвара, виконта Ивена Аима, отряд фавнов во главе с Сибелиром, часть атийцев, карнеоласцев и после длительного скандала Акила.

— Но я хочу пойти с вами! — не унималась Сагрия.

— Ты уже пошла тогда с нами в лес за Атанаис! — рявкнул Акил, изумив её своей твердостью. — И это едва не закончилось твоей смертью, не будь я Рианором! Твое выздоровление — это чудо, Сагрия! И я намерен это чудо беречь!

С этими словами Акил развернулся и ушёл, а теперь, в лесу, далеко от Аргоса, жалел, что не попрощался с ней ласковее. До сих пор помнил вкус её губ, их мягкость, её податливость. Как удивился он, что Сагрия Кицвилан может быть такой нежной и чувственной.

Что будет искать герцог в чужом краю? — тихо спрашивал Сибелир. Даже если произошло чудо, и его дочери остались живы едва ли они смогут найти её — девушки должны были поменять имя или уехать как можно дальше от страшных земель Кабрии, куда они направлялись теперь. По его словам, мир этот был огромен, а города и государства многочисленны. Люди здесь говорили на разных языках, и было здесь столько культур и обычаев, сколько звёзд на небе. Тысячи рек покрывали эту землю, сотни морей и даже бескрайние синие разделы без конца и начала, которые нельзя было преодолеть.

Гаральд Алистер ни с кем не разговаривал. Он лишь коротко отдавал приказы и выслушивал отчеты следопытов, находивших следы фавнов и множество человеческих следов — следов солдат, напавших на Аргос. Среди них даже самые искусные не могли разглядеть следы маленьких девичьих ножек. Гаральд Алистер замыкался в себе.

Акилу снова начали сниться кошмары. Он видел, как Ишмерай поднимается на высокую черную гору, на вершине которой свирепствует черная буря, тянувшая к девушке свои страшные кривые руки. Из спины её выросли два огромных чёрных кожистых крыла, а в руках виднелся длинный чёрный меч из обсидиана.

Ишмерай добиралась до вершины, выпрямлялась, раскрывала объятия свои буре, и крылья её расцветали, как расцветают лепестки навстречу солнцу.

Ангел Смерти. Владыка Небытия. Владыка Черной Вечности.

Черный вихрь сжигал её заживо огнем, и по миру стремительным ветром развевался прах её, а в воздухе голос её пел погребальную песнь земной своей жизни.

Владыка Смерти. Владыка Вечности.

Поглотив её, буря умерила гнев, и небо засияло улыбкой Шамаша. Атанаис и Акил были окутаны в золотое. Девушка видела множество окутанных в золотое фигур, царственных Рианоров, стражников мира, овеянных прахом Ишмерай.