Чтение онлайн

Я не спросил его — почему.

— Неужели вы не понимаете, — воскликнул он, — что она обвинит во всем себя?

— Ей надо объяснить, что она тут ни при чем, — сказал я. — Мы с Роем растолкуем ей, как было дело.

— Она вам не поверит. Ни одному из вас. — Джего помолчал. — Она и мне, наверно, не поверит.

— Но попытаться-то все-таки стоит, правда?

— Вряд ли кто-нибудь сможет ее переубедить, — вздохнув, сказал Джего. — Обычно она мне верит… пока я не заговариваю о ней самой. Она так и не обрела душевного спокойствия. Может быть, мне нельзя было на ней жениться. Не знаю. Я надеялся дать ей счастье — и не сумел.

— Я понимаю, о чем вы говорите.

— Да, вы-то наверняка меня понимаете, — сказал Джего, и мягкая улыбка стерла на миг маску страданий с его лица.

— А по-моему, ни с кем другим она не обрела бы такого полного счастья, как с вами.

— Я провел с ней самые трудные часы в ее жизни, — сказал он. И с отчаянием добавил: — До сих пор мне удавалось не огорчать ее! Господи, да будь я самым жестоким человеком на свете, я не смог бы ранить ее больней! Я не вынесу этой пытки, не смогу смотреть ей в глаза. Она будет тяжко мучиться, а чем я ее утешу?

Он сидел, подперев подбородок ладонями, и смотрел в огонь. Прошло минут десять. Потом, словно паузы не было, он сказал:

— Да, если б не она, я перенес бы свое поражение гораздо спокойней.

В день выборов я проснулся еще до рассвета. У главного входа слышался стук открываемой и закрываемой двери, во дворике раздавались приглушенные голоса, позвякивали ключи — было шесть часов утра, в это время на работу приходят слуги. Заснуть мне больше не удалось, хотя накануне я лег довольно поздно, потому что пересказывал Рою последние новости. Слуги разошлись, во дворике за моим окном стало тихо, и вскоре по краям жалюзи пролегли светло-серые полоски — начинался рассвет. В комнате постепенно становилось все светлей, а я лежал без сна, слушая равнодушно-бодрый звон курантов, и меня грызла тревога… но тревожиться-то было не о чем, потому что никаких надежд у нас уже не осталось.

Рассвет разгорался; во дворике то и дело слышались шаги — уже не только слуг: я узнал твердую и стремительную походку Кристла. Почему он явился так рано?.. В общем, я искренне обрадовался, когда в комнату на цыпочках вошел Бидвелл. После обычного утреннего приветствия он спросил:

— Так стало быть, сегодня у нас выборы, сэр?

— Да, Бидвелл, выборы.

Он стоял возле моей кровати и плутовато, но почтительно улыбался.

— Нам, конечно, не следует соваться не в свое дело, сэр, — сказал он, — а только мы все равно обсуждали, кто у нас теперь будет ректором.

— Вот как?

— Они, конечно, оба замечательные джентльмены, сэр. Мистер Джего очень видный джентльмен. У нас все слуги говорят, что никто не слышал про него ни одного худого слова. — Он внимательно наблюдал за мной, и лицо у него было спокойное и простодушно-лукавое.

— Мистер Кроуфорд, он тоже очень видный джентльмен, сэр, — поспешил сказать Бидвелл, когда понял, что я ему не отвечу. Он не хотел ошибиться. — У нас говорят, сэр, что они оба очень видные джентльмены. Мы за любого с удовольствием выпьем, сэр, кого бы вы ни выбрали.

Я встал, побрился и надел свой самый строгий костюм. Удивительно, подумалось мне, как покорно мы следуем устоявшимся обычаям — даже те из нас, кто не придает им значения. Дворик перед моим окном казался безрадостным и серым в скудном свете декабрьского утра; на внешний подоконник упал сухой листок. Сегодня Бидвелл рано затопил камин в моей гостиной, и, когда я сел завтракать, пламя было ярким и сильным, хотя воздух в комнате еще не прогрелся.

Я ел без всякого аппетита и рассеянно просматривал газету; меня порадовали только известия из Испании. Вскоре ко мне на несколько минут забежал Рой.

— Поторапливайся, старина, — сказал он. — На это действо опаздывать не полагается.

Рой был одет еще изящней, чем обычно, но почему-то повязал сегодня черный шелковый галстук. «В знак траура», — объяснил он. Я невольно позавидовал его веселой взволнованности: меня одолевало мрачное беспокойство. Он сказал, что встретил во дворике Кристла и попенял ему на его непоследовательность.

— «Это, знаете ли, серьезный недостаток», — говорю. — Рой сделал непроницаемое лицо. — «Этак, — говорю, — жизнь может сделаться совершенно невыносимой».

— А он что? — усмехнувшись спросил я.

— По-моему, ничего не понял.

— Это было не слишком осмотрительно с твоей стороны, — сказал я.

— Именно, — согласился Рой. — Зато получилось весело.

На следующий день Рой уезжал в Италию и побежал на почту, чтобы отправить до выборов телеграмму.

Я подошел к окну и сверил свои часы с часами Резиденции. Было уже без десяти десять. Церковные двери стояли открытыми, и старший привратник в черном цилиндре посматривал на главный вход, готовясь подать сигнал звонарю. Минут через пять, неспешно открыв дверь привратницкой, появился Гей — в университетской шапочке и огромной новой шубе, из-под которой виднелась мантия. Его шея была укутана теплым шарфом, а седая борода казалась только что подстриженной. Шажок за шажком, деловито, но очень медленно продвигался он к церкви. За ним шли оба младших привратника — он, вероятно, заметил, что они маются от безделья, и послал их в церковь. Когда он добрался до середины дворика, зазвонил церковный колокол. Посмотрев на часы, Гей одобрительно и величественно кивнул головой.

Из церкви вышел раскрасневшийся Браун — я понял, что он спешно заканчивал последние приготовления к выборам. Гей кивком головы подозвал его и, увидев, что он двинулся ему навстречу, звонко поздоровался — я услышал голос старика даже через двойные рамы, — а когда они сошлись, энергично пожал ему руку.

Потом, почти одновременно, из второго дворика вышли Кристл с Деспардом, а из двери привратницкой — Винслоу. Колокол призывно звонил. Я накинул мантию — пора было отправляться и мне.

Когда я вошел в церковь, меня встретила глубокая тишина, хотя почти все мои коллеги уже собрались. В нефе стоял длинный стол, покрытый ярко-алой скатертью, которой я ни разу до сих пор не видел; за столом сидели члены Совета: на председательском месте Гей, справа от него Пилброу, слева Деспард и дальше, в порядке старшинства, все остальные наставники. Колокол продолжал звонить; после каждого удара в церкви воцарялась торжественная тишина: для верующих любое церковное собрание было значительным и боговдохновенным, а на неверующих магически действовала внушительная обстановка старинного ритуала.

Спокойно тянулись вверх огоньки стоящих на столе свечей. В тишине особенно резко ощущался вполне земной, но свойственный только церквам смешанный аромат воска, сухого дерева и древних книг. Однако сегодня к этому устоявшемуся аромату примешивался запах помады для волос — недаром борода Гея казалась такой ухоженной, подумал я.

Десяти еще не было; колокол продолжал звонить. За столом было три свободных места: одно слева от меня — там, где должен был сидеть Льюк, второе между Деспардом и Брауном, а третье между Винслоу и Кристлом. Как раз когда я подумал об этом, в церковь медленно и ни на кого не глядя вошел Джего. Он на мгновение остановился, а потом, увидев свое место, сел между Кристлом и Винслоу. Все, как бы не замечая Джего, молчали; но когда он сел, Браун чуть заметно кивнул ему головой и тепло улыбнулся.

Вслед за Джего в церковь вошел Льюк и молча пробрался к своему месту. Когда прозвучал последний удар колокола и куранты начали отбивать десять часов, появился Кроуфорд; быстро, но без суетливой спешки он сел между Деспардом и Брауном.

— Я, кажется, пришел последний, — посмотрев на Гея, спокойно проговорил он. — Прошу прощения, господин председатель. — До этой минуты — с тех пор, как я вошел в церковь, — никто не проронил ни слова.

Отзвучали куранты, и церковь снова погрузилась в тишину. Гей держался очень прямо и строго посматривал на собравшихся — по правую руку от него сидели Пилброу, Винслоу, Джего, Кристл, Гетлиф и Калверт, а напротив них — Деспард-Смит, Кроуфорд, Браун, Найтингейл, я и Льюк. Перед каждым из нас лежал экземпляр Устава, листок бумаги и ручка. Кроме того, на столе стояли четыре серебряные чернильницы — одна для Гея и три для всех остальных.