Чтение онлайн

«Меня зовут Энн Смит. Я любила этого человека. Джим был таким крепким и таким нежным, мне не нужно было разговаривать с ним так. Да, мы поссорились, поэтому он пошел и напился. Я его знала. Когда он встал на следующее утро, ему было плохо. Это было видно. Джим не разговаривал со мной. Это случалось всегда, когда ему было не по себе. Я хочу сказать, что ему нужно было остаться дома, чтобы уладить ссору. Он хотел извиниться, но не знал, как это сделать, а я не знала, как ему помочь. Поэтому попыталась направить разговор и сказала: „Считаешь, что это может продолжаться дальше?“ Он не ответил. Когда Джим не знал, что ответить, он обычно молчал. Но я решила объясниться и спросила: „Ты собираешься со мной разговаривать или нет?“ Он просто смотрел в тарелку, как будто ему было стыдно поднять глаза. Поэтому я решила его дожать: „Не думаю, что мне нравится жить с человеком, который со мной не разговаривает“. Это его обидело. Он встал и вышел, и это был последний раз, когда я видела его живым. Мы так и не сошлись. Я переживала, но не знала, как сказать, что чувствую себя виноватой не меньше, чем он. Потом написала ту записку, сказав, что люблю его. А потом они его убили».

Сразу становится очевидно, что рассказ от первого лица более эффективен, так как он ярче передает случившееся, нежели такие слова адвоката: «На следующее утро Джим и Энн не говорили о том, что произошло накануне вечером. Джим ушел и не вернулся».

Адвокат должен быть хорошим рассказчиком. Нужно постоянно рассказывать сказки детям на ночь и разные истории родственникам и друзьям, когда выпадает случай. Если мы спросим у кого-нибудь: «Хочешь послушать одну историю?» — почти всегда следует положительный ответ. Нам необходимы хорошие истории — и плохие тоже, — потому что так заложено в генах. Хороший рассказчик намного лучше передаст историю, чем выступающий перед судом свидетель, и при этом оба будут говорить одно и то же — правду.

Чаще всего я рассказываю истории во всех подробностях, примерно так, как излагал от первого лица историю Смитов. Когда Энн займет свидетельское место, она будет нервничать, несмотря на всю подготовку. Она наверняка услышит возражения противной стороны и постановления судьи, поэтому ее рассказ будет отрывистым и неполным, а во время перекрестного допроса его полностью извратят. Все это говорит в пользу подробной презентации истории во вступительной речи, но она будет успешной, если изложение окажется интересным и даже притягательным. Длинная, скучная, утомительная история вызывает лишь раздражение.

Страх перед возражениями и судьями. Адвокаты инстинктивно боятся возражений противной стороны, точно так же, как птицы боятся змей. При таком стиле изложения истории протесты сыплются обязательно. Но я еще раз утверждаю: если не рискуешь, то ничего не добиваешься. Возражения противной стороны нас не ранят. Я ни разу не слышал, чтобы возражения кого-нибудь убивали, ни разу не видел, чтобы визгливый крик судьи «Возражение принято!» возымел большее действие, чем звон в ушах. Судьи часто кричат, потому что чувствуют себя беспомощными. Они рычат как дворовые псы, потому что прикованы к скамье и не могут физически наказать адвоката, который до смерти им надоел. Они могут быть злобными и раздражительными, потому что страдают врожденными дефектами темперамента. Судьи могут грозить и запугивать, потому что в детстве отцы стыдили их и дразнили «маменькиными сынками». Какой бы ни была причина, недостатки грубого, несдержанного, бесчестного, некультурного судьи являются его недостатками, а не нашими. Мы всегда должны это помнить.

А почему мы боимся возражений? Судья похож на строгого и придирчивого отца, над которым у нас нет никакой власти. Мы внутренне сжимаемся, когда начинается ругань.

Кроме того, мы боимся потерять лицо перед присяжными. Грубый судья может нас унизить. Но если не реагировать на него, ситуация в зале суда обычно меняется.

— Ваша честь, я возражаю против сценических постановок мистера Спенса! Противная сторона имеет в виду мой рассказ от первого лица.

— Да, мистер Спенс, — рычит судья, — вам известны правила выступления в суде!

Явный намек на то, что я перешел хорошо известный рубеж и вступил на запрещенную территорию.

Улыбка в сторону судьи. Не ухмылка, а добрая улыбка, и я произношу спокойным голосом:

— Я не знал, что их нарушил, пока вы мне не сказали. Благодарю вас, ваша честь.

Но через минуту я опять возвращаюсь к первому лицу.

Судья прерывает:

— Что я вам говорил, мистер Спенс?

— Что, ваша честь?

— Вы опять принялись за свое?

— За что, ваша честь?

— Вы знаете, о чем я говорю.

— Да, конечно, ваша честь. Я рассказываю присяжным, что наши доказательства будут представлять собой точку зрения главного свидетеля в деле.

— Ну, тогда рассказывайте.

— Спасибо, сэр.

И через несколько минут снова перехожу на первое лицо, что в данном случае вполне уместно. На неуместности первого лица настаивает судья. Но вежливый ответ с мягкой улыбкой может стать умиротворяющим средством. Судье трудно враждебно относиться к стоящему перед ним улыбающемуся человеку. Если мы в ответ не грубим и не раздражаемся, все препятствия, как правило, быстро исчезают. Кстати, немного юмора (не обидного) может творить чудеса. Адвокат, воюющий с судом за первенство, обязательно потерпит поражение в этой борьбе за власть. Для судьи нет ничего более страшного, чем адвокат, претендующий на его власть, он сделает все, что в его силах, чтобы сломить такого адвоката.

Страх (потерять власть), боль (боль страха) и гнев (сменяющий боль) — это последовательность чувств, присущая всем нам, а также судьям. Нам не нужно вселять в судей страх или причинять им боль и тем более вызывать гнев, следующий за болью.

Разумеется, некоторых судей не так легко напугать, и поэтому они не так быстро превращаются в тиранов. Во время моих выступлений хорошие судьи часто отклоняли возражения оппонентов, и те попадали в порочный круг. Но, не внося протесты, оппонент позволяет нам рассказывать историю самым эффективным способом. Однако возражения вполне могут привести к неблагоприятному решению судьи, и это только усиливает пользу нашей истории.

Если адвокат противоборствующей стороны присоединился к схватке и сыплет протестами, его союз с судьей не имеет ничего общего с правилами честной игры. Представьте себе рефери на ринге, который колотит одного боксера сзади, в то время как тот полностью занят боем с противником. Присяжные обладают инстинктивным критическим чутьем, когда дело касается справедливости, и всегда с готовностью реагируют на то, что кажется им сговором судьи с одной из сторон.

Более того, они испытывают ненасытную жажду к хорошо рассказанным историям. Как и судьи, наверное. Они так или иначе слышат нашу историю. И когда кажется, что все было напрасно, в действительности история пошла нам на пользу. Судья продемонстрировал свою неразумность. Он раскрылся перед присяжными, показав свою уродливую суть. Не нужно бояться возражений — нужно бояться недоделок в работе и страха перед ней.

Как мы знаем, общепризнанная цель вступительного слова — обрисовать доказательства, проинформировать присяжных, в чем заключается наше дело, чтобы по мере предоставления свидетельских показаний присяжные могли понять суть каждого доказательства. Мне неизвестно правило, в котором говорилось бы, что вступительное заявление должно быть кратким. В одном из дел моя вступительная речь продолжалась пять часов. Если история сложная, это лучшее средство объяснить ее. Необходимо понимать, что, когда судья просит нас быть краткими, он делает это ради экономии своего времени и удобства седалищного места, но никак не ради справедливости, потому что нельзя отдать предпочтение ни одной из сторон в процессе, пока присяжные не проанализируют все факты. Если судья ограничивает по времени вступительную речь, он показывает, что его время дороже справедливости.

С другой стороны, короткая вступительная речь может оказаться более эффективной, в зависимости от фактов и вопросов, нуждающихся в объяснении. Представляете, жена уверяет, что у меня лучше получается вступительное заявление, когда меня ограничивают во времени! В короткой, но хорошо составленной речи есть особая сила. Вспомните: Геттисбергское послание заняло у Линкольна менее двух минут и стало бессмертным, в то время как слова ораторов, говоривших с той же трибуны часами, вскоре забылись. Когда произносится долгая, подробная вступительная речь, есть риск, что у нас не получится доказать свои слова во время процесса и, когда начнется заключительное выступление, оппонент поймает нас на преувеличениях и бездоказательности. И все же, принимая во внимание все сказанное, я сторонник более длинной, подробной истории. Присяжные еще не успели устать от процесса. Им не терпится услышать нашу версию истории, поэтому мы должны помнить, что вступительное заявление — первая возможность утвердить справедливость нашего дела в их сознании. Это самая важная речь, которую мы будем произносить в течение всего судебного процесса.