Чтение онлайн

Откуда-то из полутьмы навстречу Алине Никитичне выскользнула траурная дама с пергаментным лицом и смоляной прилизанной прической. Лет ей было не то пятьдесят, не то все восемьдесят.

Алина Никитична, не веря своему счастью, подошла поближе.

Целитель не солгал!

— Вы отыскали нас — значит, вам очень надо, — вкрадчивым гнусавым голосом сказала дама, и Алина Никитична ее поняла, хотя и не сообразила, на каком языке к ней обращаются. — Мандрагоры? Папоротникова цвета?

— Я… и сама не знаю, что мне в точности требуется. Наверно… для начала совет, — оробев, начала Алина Никитична и снова огляделась. — Боюсь, это долгий разговор. — Она поежилась от сырости, втайне надеясь, что ее пригласят пройти под крышу, но и опасаясь приглашения: мало ли в какой притон завело ее желание приобрести контрабандные чары?

Дама извлекла из складок своего бесформенного одеяния обыкновенную морскую ракушку-рапан и протянула Алине Никитичне.

— Рассказывайте все сюда, — приказала она и тотчас добавила тоном, не допускающим возражений: — Так надо.

Алина Никитична послушно приложила холодную ракушку к губам и тихо-тихо зашептала в нее. Подождав, пока она закончит, дама отобрала ракушку и поднесла к уху. Выслушала шелесты и шорохи, донесшиеся из розоватого нутра ракушки, по-старчески пожевала губами и изрекла:

— Вам нужны ширмы! Это редкостные чары, которые заставят всех ваших врагов забыть о вас.

— Навсегда? — с надеждой спросила Алина Никитична.

— Считайте, что да. Чтобы взломать это заклятие, нужно узнать его название, а это, уверяю вас, мало кому под силу, разве что у нас…

— … у вас в лаборатории? — подхватила Алина Никитична.

Дама загадочно усмехнулась.

— Ждите, — велела она, ушла в темноту и через несколько минут вернулась, неся перед собой в вытянутой руке узкогорлый зеленый флакончик с пульверизатором, к горлышку которого была прикручена бумажная трубочка.

— Сколько с меня причитается? — пересохшими губами спросила Алина Никитична и порылась в сумочке.

— Деньги меня не интересуют, — с неприятной веселостью в голосе заявила дама. — Вы отдадите мне первого, кто вас встретит дома.

Алина Никитична ахнула, вспомнив про ассистентку Танечку и про котов, залепетала про любые деньги, но дама повернулась, чтобы уйти, и тогда телеведущая, покрывшись испариной, все-таки кивнула.

Дама с усмешкой вручила ей флакончик.

— Инструкция, — коротко сообщила она, показав на бумажку. — Сегодня в полночь она рассыплется в прах, поэтому прочитайте и заучите наизусть.

Алина Никитична отогнула краешек бумажки, буквы заплясали у нее перед глазами, и очнулась она уже по ту сторону занавеса из виноградных листьев. А когда вновь протянула руку, то нащупала под ними глухую стену. Дверь и замок с львиной мордой пропали.

Через три дня Алина Никитична вошла в свою квартиру. Ассистентка Танечка оставила записку, что была утром и котов накормила. Едва поставив чемодан на пол, хозяйка вытащила из него пражский флакончик, направила пульверизатор на обгорелую стену и трижды пшикнула, что-то бормоча себе под нос.

Стена вновь стала безупречно-белой. На пшиканье из соседней комнаты вышел главный кот — престарелый сибиряк Семен, огромный и пушистый. Он слегка подволакивал задние лапки, чего за ним раньше не водилось. А к вечеру кот заболел, и Алина Никитична уже не вспоминала о том, что зачем-то ездила в Прагу. О сделке с траурной дамой она забыла начисто — уж конечно, торговка контрабандными заклятиями, крадеными из Амберхавена, постаралась, чтобы покупательница ее не вспомнила. Но заклятие «ширм» подействовало. Те, кого боялась Алина Никитична, тоже о ней забыли.

Назавтра, ранним утром, Лиза, принцесса Радингленская, забежала домой на Гатчинскую улицу — полить цветы и забрать кое-какие ноты для урока у преподавателя из Консерватории. Лиза включила телевизор, чтобы быстренько проверить, сколько градусов на улице — она вообще использовала его только в качестве термометра, а заоконному градуснику не доверяла, поскольку тот норовил приврать и носил у них с Бабушкой прозвище «оптимист». На экране необъятная телеведущая звучным контральто нахваливала красоты немецких городков. «Знакомое лицо… — рассеянно удивилась Лиза. — И почему мне кажется, что я ее уже где-то встречала? Странно…» Вишневая шаль, брякающие массивные украшения, монументальная осанка… Но тут на плите отчаянно засвистел чайник, Лиза отвлеклась, а тем временем программа «Галопом по Европам» закончилась, и Лиза, наспех выпив чаю, умчалась в Радинглен. Ее куда больше волновало то, что отказаться от уроков у Леонида Марковича из Консерватории Филин строго-настрого запретил.

Забыл Алину Никитичну и разгневанный огнедышащий гость, наделенный абсолютной памятью, и его сын, смотревший телевизор много и охотно, а также все друзья и знакомые удивительного посетителя. У всех у них при виде Литавриной возникало странное ощущение, будто какой-то уголок памяти в голове отгородили ширмой, и ширма эта оказалась крепче каменной стены. Нет, конечно, если бы они включили телевизор, то сразу же узнали бы известную ведущую. Но ни за что не вспомнили бы, что когда-то встречались с ней в далекой Ажурии, при очень мрачных обстоятельствах, когда Алину Никитичну звали совсем, совсем иначе — герцогиней Паулиной, имевшей обличье гарпии с железным оперением. Да и не до телевизора им было, если честно… И даже не до Нового года.

Не до Нового года было в эти дни и жителям Венеции. Обычное по осеннему времени наводнение затянулось до зимы, и подъем воды сопровождался странными, необъяснимыми явлениями. Вода в каналах не просто поднималась, она то и дело начинала бурлить и бить ключом, точно кипяток в котелке, подвешенном над огнем, да так, что знаменитые венецианские гондолы, похожие на узкие туфли, танцевали на волнах и чуть не опрокидывались. По ночам венецианцы и немногочисленные зимние туристы просыпались от странного подземного гула — словно под городом прокатывался глухой гром. А однажды утром жители некоего фотогеничного закоулка, знаменитого своим горбатым мостиком и маленьким палаццо, проснулись, распахнули ставни и обнаружили, что мостик на месте, а вот изящный мраморный дворец исчез. Не разрушился, не ушел под воду, а просто пропал, и на его месте колыхалась темная вода, в которой кружились какие-то жалкие щепки, обломки и клочки. К счастью, в палаццо никто не жил. Однако в нем хранилась хотя и небольшая, но ценная коллекция картин и утвари, и все это было безвозвратно утрачено. Сторож, охранявший дворец, чудом уцелел, но тронулся рассудком: он твердил, будто глухой ночью из глубины вод поднялась какая-то черная скользкая тварь и начала оплетать палаццо своими щупальцами, а потом, кроша стены, будто хрупкие вафли, раздавила и утянула на дно. Удивительно, но грохота и треска никто не слышал. По словам сторожа выходило, будто тварь эта была и не живая, и не мертвая, и чешуя у нее была не то каменная, не то железная…

Тридцать первого декабря король и придворный волшебник оставались во дворце до последнего. Отчасти причиной было то, что они ожидали фриккен Бубендорф, а она задержалась и прибыла только теперь. Принцессу и королеву Таль они отправили в Петербург заранее — сопровождавшая Лизу и Бабушку фриккен Амалия клятвенно заверила, что перенесет всех из будуара королевы прямиком на Гатчинскую улицу. К величайшей своей досаде Инго не успел толком поговорить с Амалией и показать ей загадочное металлическое яблоко — не позволили дворцовые обязанности. Обычай предписывал королю вечером принародно проститься со Старым годом — выйти на Круглую площадь и зажечь костер, в который горожане кидали бумажки с перечнем обид и неприятностей уходящего года, а еще — мелкие монетки и сладости, чтобы тот не сердился. От этого костра потом зажигали факелы и торжественно расходились по домам, праздновать в кругу семьи.

Подождав, пока костер догорит, Инго с Филином отправились пешком. На улицах кипела суета. По традиции, в последний день надлежало не только проститься со Старым годом, не только развесить фонарики и гирлянды, приготовить подарки друг другу и под королевскую лиственницу (елок в Радинглене не росло), не только закончить всю уборку, намыть-начистить весь дом снаружи и изнутри, выколотить все ковры и починить все непочиненное, но и выбросить за порог ненужный хлам. Поэтому горожане старались вовсю, а идти по петляющим радингленским улицам приходилось с крайней осторожностью: из окон и дверей то и дело вылетали отслужившие свое вещи, а расторопные старьевщики, у которых этот день был самый урожайный в году, караулили наготове.