Чтение онлайн

Фёдора Васильевича Курицына во главе многочисленного посольства в 1482 г. отправил с миссией на Запад его повелитель, великий князь Владимирский и Московский Иван III. Официально заявленная миссия, во многом как и более позднего времени миссия знаменитого посольства Петра Великого 1689 г., состояла в том, чтобы «распахнуть окна», закрывавшие Русь от Запада. Венгерская столица Буда представлялась Ивану III воротами в Европу, где уже в полной мере сказывались влияние итальянского Ренессанса с его научными достижениями, изобретательством и гуманистической революцией. Выражаясь современным дипломатическим языком, миссия русского посла состояла в промышленном шпионаже. Великий князь испытывал огромную нужду в мастеровых, архитекторах, художниках и представителях других профессий, которые помогли бы ему осовременить страну. Что касается собственно дипломатии, Иван III желал подписать с королем Матьяшем Корвином договор о союзе против поляков, против своих татарских сюзеренов, а также против соперников в лице городов-государств вроде Новгорода, представлявших угрозу для его княжения.

Курицын с посольством прибыли в Буду в самом начале 1482 г. и оставались до начала 1483 г., проведя большую часть года непосредственно в Венгрии. За время пребывания при венгерском дворе Курицын встречался с королем Матьяшем, с его историографом Бонфини, а также с бесчисленными вельможами, сановниками, дипломатами, коммерсантами и банкирами. Среди важных персон, которым его представили в королевском дворце, были венгерская супруга Дракулы и трое его сыновей — старший Михня (рожденный от другого брака), Влад и еще один (имя его неизвестно), отданный на воспитание в дом епископа города Орадя в Трансильвании. В свите семейства Дракулы состояли несколько бояр, сохранивших верность своему бывшему господину. К удаче Курицына в его посольстве находился некто Мартинко (венг. Мартинцо), знавший венгерский и румынский языки и, предположительно, служивший ему переводчиком. В придворных беседах особенное внимание Курицына привлекли все еще циркулировавшие при венгерском дворе немецкие антидракуловские нарративы. Все услышанное и прочитанное об этом неординарном валашском господаре Дракуле, с гибели которого прошло всего шесть лет, заинтриговало русского посла настолько, что в какой-то момент эта поразительная личность полностью завладела его мыслями.

Когда настало время для следующей дипломатической миссии, Курицын устроил так, чтобы по дороге сделать крюк и заехать в Брашов, где, как он знал, Дракула совершил свои самые ужасные и громкие злодеяния, и провел в городе несколько месяцев, стараясь выяснить дополнительные подробности о Дракуле. Выехав из Брашова, Курицын пересек северную часть Трансильванских Альп через перевал Борго и на время остановился в Бистрице, жалованной вотчине рода Хуньяди, окрестности замка которых хранили память о Дракуле. По рекомендательному письму от короля Матьяша Курицын в феврале 1483 г. был представлен бургомистру Бистрицы. Продолжительное пребывание в Бистрице дало Курицыну массу времени, чтобы расспросить горожан-саксонцев, которые не испытывали никаких симпатий к Дракуле, о подробностях его преступлений. Весной 1484 г. Курицын наконец прибыл к молдавскому господарю Стефану Великому в его столицу Сучаву, отстоявшую от Бистрицы всего на день пути. Визит в Молдавию имел целью прояснить последние детали договора со Стефаном Великим, который был заключен в Москве несколькими месяцами ранее, вслед за празднованием бракосочетания между княжной Еленой, дочерью второй жены Стефана, киевской княжны Евдокии (кузины Ивана III), и старшим сыном Ивана III, будущим наследником престола, по имени тоже Иваном, по прозвищу Молодым. Все еще очарованный историей Дракулы, Курицын воспользовался удобным случаем, чтобы обстоятельно расспросить в Сучаве десятерых выживших ветеранов армии Стефана, оставленных им для защиты Дракулы и бывших очевидцами последних дней Колосажателя под Бухарестом. И конечно, русский посол не обошел расспросами самого молдавского господаря, с юности знавшего Дракулу. Столь же сильный интерес для удовлетворения непраздного любопытства Курицына представляла еще одна персона — третья супруга господаря Стефана Мария Войкица, дочь брата Дракулы Раду Красивого (унаследовавшая внешнюю привлекательность отца).

Курицын со своим посольством пробыл в молдавской столице больше года и в начале 1485 г. направился домой в Москву, на свою беду выбрав путь через Аккерман, — он явно не знал, что еще в августе 1484 г. турки захватили эту важнейшую стратегическую крепость в дунайских гирлах.

В итоге русское посольство, включая посла и его свиту, их челядь и весь багаж, равно как и многочисленные бесценные подношения, отправленные с Курицыным в дар великому князю Московскому венгерским королем Матьяшем и молдавским господарем Стефаном Великим, угодило в руки мародерствовавших в тех краях турецких солдат нерегулярных сил султанской армии. За освобождение пленников они потребовали огромный выкуп. Курицына и его людей удерживали в Аккермане с 1485 по 1486 г. В конце концов все русское посольство удалось вызволить из турецкого плена, о чем походатайствовал татарский хан и турецкий вассал Менгли Гирай, желавший войти в доверие к своему набиравшему могущество северному соседу, Московии. В Москву Фёдор Курицын прибыл еще до начала сентября 1486 г., привезя с собой проекты договоров о союзничестве с Венгрией и Молдавией.

Во время длительного пребывания в крепости на Дунае Курицын имел массу времени, чтобы систематизировать свод своих материалов о жизни и деятельности Дракулы, которые он собирал из всех доступных источников, пока находился по делам дипломатической службы в Венгрии, Трансильвании и Молдавии. Затем он изложил материал в письменной форме — примерно в такой же манере, как если бы составлял дипломатическую депешу, — и дал ему простенькое, лишенное всякой пристрастности название «Сказание о Дракуле воеводе». К настоящему времени подлинник депеши Курицына не найден. Правда, на ее копии, которую профессор Макнелли изучил в библиотеке М. Е. Салтыкова-Щедрина (Санкт-Петербург), внизу имеются пометки переписчика, указывающие, что первый список с оригинала он сделал в 1486 г. и еще один — в 1490 г.; подписывался он коротко и просто: «аз грешны Ефросин». По всей очевидности, этот Ефросин состоял в монашеском звании, был отдан на службу Курицыну и, вполне вероятно, сопровождал его в миссии на Запад. О его службе по дипломатической части свидетельствует последующее назначение настоятелем Кирилло-Белозерского монастыря, в XV в. служившего русскому государству официальным хранилищем иноземной переписки (чем-то вроде государственного архива). В отличие от своего патрона Курицына, не питавшего особых симпатий к власти православной церкви, Ефросин смиренно называет себя грешным. Пометка, сделанная его рукой в конце скопированного документа, в такой же мере расходилась с тональностью написанного Курицыным — Ефросин считает себя обязанным осудить Дракулу за то, что тот «предпочел… радости суетного мира», о чем свидетельствовал переход в католичество, и пишет, что Дракула заслужил геенну огненную.

К настоящему моменту ученые нашли не менее 20 различных списков с оригинала, некоторые из которых датируются XVII и XVIII вв. Хотя русский нарратив о Дракуле был впервые напечатан только в XIX в., он оказывал глубокое долгоиграющее воздействие на русскую политическую философию.

Почему история Дракулы так заинтересовала и даже зачаровала Фёдора Курицына? Мотив политической пропаганды мы сразу отметаем (она была выгодна венгерскому двору), как и коммерческий мотив (им руководствовались немецкие типографы); донесение Курицына никогда не обнародовалось при его жизни и представляло собой внутренний документ, предназначенный исключительно для пользы великого князя Ивана III Васильевича и его преемников на русском престоле, чтобы обогатить политические знания главы русского государства, — примерно так же правители следующего столетия будут черпать государственную мудрость в «Государе» Н. Макиавелли. В этом свете Дракула менее всего воспринимался как бессмысленный убийца, а подавал пример истинного правителя, который печется о благе страны и грозит подданным пытками и казнью ради утверждения принципов справедливости и надлежащего государственного управления. В условиях, когда его стране со всех сторон угрожали опасности — мятежные бояре, соперничавшие претенденты на престол, конкуренция со стороны вольных саксонских городов, православная церковь, как и чуждая Дракуле Римско-католическая церковь, — террор оставался единственным действенным средством подавлять их. Доклад Курицына учил, что главными задачами правителя должны быть создание новой знати (обязанной лично ему своим возвышением), добросовестного чиновничества и войска, преданного одной только его особе.

Как один из основателей русского ведомства иностранных дел, Курицын желал на примере Дракулы внушить великому князю мысль о необходимости и важности установить при московском дворе надлежащий дипломатический этикет. Он настаивал на необходимости тщательно отбирать для дипломатической службы людей выдающегося ума и способностей, которые обязаны обучиться не только основам протокола, но и умению взвешивать каждое слово, сказанное в присутствии великих правителей других стран. Курицын остро осознавал, что его страна все еще прозябает на вторых ролях и что сообщество европейских держав не признает ее за равную им политическую силу. Недаром в Европах все еще поднимали на смех прибывавшие от случая к случаю к европейским дворам официальные русские посольства за их непривычные наряды, а на вселенских соборах и прочих международных собраниях представитель великого князя Московского считался самым последним в иерархии значимости. Дракула же настаивал, что иностранным державам полагается уважать великого правителя, и этот тезис попадал в особенно болевую точку — великий князь Московский только-только порвал с унизительным обычаем преклонять колени перед татарским ханом, поднося ему в знак покорности шкурки драгоценных пушных зверьков (ясак) [53] . Взяв на вооружение пример Дракулы, когда тот в наказание за чрезмерное высокомерие гвоздями приколачивал иностранным послам их головные уборы, Иван III теперь так же круто наказывал посланцев татарского хана за неоказание ему должного почтения.

Не менее поучительный пример представляли акты мщения Дракулы католической церкви и ее многочисленным духовным орденам, которые, как он небезосновательно считал, по сути были «папскими анклавами» в теле его страны и подрывали верховенство его собственной власти, — точно такую же угрозу своей власти великий князь Московский видел в лице католического духовенства и монахов, которые в его государстве обслуживали интересы католического Польско-Литовского королевства. Хотя Османская империя в те времена еще не представляла непосредственной опасности для Московского царства ввиду его географической отдаленности от берегов Черного моря, Курицын тем не менее постарался заострить внимание на Крестовом походе Дракулы против неверных, поскольку видел в нем удобный прецедент для освобождения Святой Руси от монголо-татарского ига. А поскольку татары занимали Крым, успешное отвоевание полуострова открыло бы перед русскими государями безграничные возможности для будущей экспансии.

Кроме того, можно предположить, что Фёдора Курицына и его брата Ивана по прозвищу Волк (тоже дьяка и дипломата на службе у Ивана III) особенно впечатлила манера Дракулы строить отношения со своей государственной церковью (православной), в частности его старания подчинить всемогущих епископов и настоятелей своей княжеской воле (в русском государстве дела пока обстояли совсем иначе). Братья Курицыны старались исподволь насаждать этот полезный опыт на русской почве, играя на его соблазнительности, в расчете на долгосрочные результаты. Они объявляли себя приверженцами несколько туманного религиозного учения, которое проповедовал некий иудей из Новгорода Схария, желавший обратить русский народ к главным догматам иудаизма [54] . Приверженцы этого учения — иудействующие — отрицали божественность Христа, отвергали Троицу, старались возродить обрядность и иконоборство, хотя настойчиво не рекомендовали делать обрезание из опасения, что их могут разоблачить церковные власти. Но теологические полемики мало занимали Фёдора Курицына, главный интерес для него представляло другое — что иудействующие восстали против политического всевластия Русской православной церкви и ее церковных привилегий. Для привлечения в свои ряды сторонников иудействующие начали критиковать многочисленные злоупотребления, которые позволяли себе высшие церковные иерархи, лицемерие и безнравственное поведение отдельных епископов и настоятелей; изобличать монастыри, которые мало пеклись о праведных трудах, для которых предназначались. Статс-секретарь Курицын вскоре осознал, что в православной стране, не склонной к теологическому мышлению, в протесте иудействующих гораздо более значимы его общественный и политический аспекты, нежели религиозная составляющая. Глава Русской православной церкви и высшее духовенство, по сути, образовали государство в государстве, и оно соперничало за власть с великим князем. В этом смысле переход Ф. Курицына на позиции иудействующих более всего тревожил Церковь, поскольку это грозило подорвать ее собственную власть (Церковь объявила это движение «новгородско-московской ересью»). Со своей стороны, Курицын, теперь уже в ранге управляющего посольскими делами (фактически «министра иностранных дел»), усмотрел в движении иудействующих удобный инструмент, который поможет ему убедить государя, по натуре склонного к деспотизму, решительно окоротить власть Русской церкви и таким образом приобрести власть самому.

В этом отношении глава посольского ведомства действовал весьма искусно и вскоре приобрел себе союзников в непосредственном семейном окружении Ивана III. Еще в 1484 г., находясь по дипломатическим делам в Сучаве, Курицын завоевал дружеское расположение молдавского господаря Стефана Великого. К тому же он сам горячо поддерживал союз Молдавии с Русским государством — в свете всего этого разве не естественным шагом было со стороны Курицына обратиться к невестке Ивана III Елене Стефановне, прозванной в Москве Волошанкой, чей брак был устроен при его посредничестве? Тем более что незадолго до того она родила сына Дмитрия, который стал вторым в линии престолонаследия после ее супруга Ивана Молодого. Курицын пользовался при дворе Стефана Великого таким огромным авторитетом, что Елена охотно прислушивалась к его речам об огромных выгодах, которые обращение в учение иудействующих сулит ее супругу Ивану и сыну Дмитрию, поскольку позволит ограничить власть церковных иерархов. Курицын сумел убедить Елену, и она стала его активной сторонницей.

Последующие события как нельзя лучше сыграли на руку Курицыну. В феврале 1490 г. неожиданно скончался сын великого князя Иван Молодой, что спровоцировало жестокий кризис, угрожавший самим основам власти. Перед Иваном III встал мучительный вопрос, кого назначить в свои наследники, — это право оспаривали две противоборствовавшие партии при княжеском дворе. Партия Елены Волошанки желала утвердить наследником престола сына Ивана Молодого Дмитрия (прозванного Дмитрием Ивановичем Внуком), партия во главе со второй супругой Ивана III, честолюбивой племянницей последнего константинопольского императора Софьей Палеолог, ратовала за права престолонаследия для своего сына Василия. Так кому наследовать престол? Столкнувшись в этом наиважнейшем деле с дилеммой, какой прежде не возникало в истории Руси, великий князь Московский разрубил этот гордиев узел, выбрав в наследники и соправители своего внука Дмитрия, сына Елены Волошанки, — и это стало великим триумфом для дела Фёдора Курицына как поборника иудействующих.