Чтение онлайн

Натянув повод, Курд Ахмед повернулся в седле и глазами стал искать кого-то на извилистой дороге. Только через пять минут из-за поворота выскочил всадник на серой лошади.

– Придержи лошадку, Рагим-ага, тут начинается подъем!
– крикнул Курд Ахмед проскакавшему мимо него всаднику.

Тот с трудом остановил лошадь и шагом подъехал к Курд Ахмеду.

– А здорово ты усмирил рыжего!
– с удовольствием сказал Рагим-ага и улыбнулся.
– Не дай бог, если такой конь почувствует, что седок боится его, обязательно скинет!

Курд Ахмед ласково погладил коня.

– Недаром говорит народ - конь должен быть безумным, а герой разумным, - с улыбкой ответил он Рагим-аге.

Рагим-ага снял с головы шелковую чалму с ниспадавшей на лоб, уши и затылок длинной бахрамой и вытер большим платком пот с лица. На нем были излюбленные у курдов широкие шелковые шаровары, заправленные в высокие сапоги, шелковый архалук и такой же жилет, обшитый узким галуном.

Тяжело дыша, лошади стали подниматься по крутой тропинке в гору, и каждая из них пыталась опередить другую, но из уважения к старшему другу Рагим-ага придержал лошадь и ехал позади. Заметив, это, Курд Ахмед остановил коня, и они продолжали путь рядом, их стремена то и дело ударялись и звенели.

– Ну как, устал?

Рагим-ага посмотрел на вершины, на пропасти, охваченные какой-то необычайной тишиной, и ответил с гордостью;

– Мать родила меня на коне. На коне я не устаю. Вся моя жизнь проходит в седле.

– Да, большинство курдов и родятся и умирают на коне, - задумчиво сказал Курд Ахмед.

Рагим-аге почудилось в этих словах осуждение того, что считалось у курдов доблестью.

– Кочевой образ жизни действительно большое несчастье для курдов, произнес он с грустью и добавил после минутного раздумья: - Народ, не пустивший глубоких корней в землю, уходит, не оставляя следа в этом мире.

– Чтобы пустить корни в землю, надо обрабатывать ее, переворачивать пласты.

– А разве наш народ лишен этой способности?

– Конечно, не лишен. Курды - трудолюбивый и храбрый народ. Но они связаны по рукам и ногам. Тебе же известно, Рагим-ага, что обветшалый феодальный строй, патриархально-родовой быт не дают ему открыть глаза и увидеть мир.

Они замолчали, углубившись каждый в свои размышления. Мерно стучали копыта лошадей о каменистую дорогу. На востоке занималась утренняя заря.

Впереди, поближе к перевалу, на широкой поляне показалось готовое сняться с места большое кочевье. Слышался смешанный гул, в котором сливались лай собак, мычание коров, блеяние овец, крики детей и женщин.

Девушка с золотым ожерельем на белой сорочке, увертываясь от дыма костра, помешивала большой деревянной ложкой в закопченном котле. Перед палаткой сидела полная, черноглазая, с длинными смоляными косами молодая женщина. Ни на кого не обращая внимания, она кормила грудью младенца.

Проезжая мимо кочевья, Курд Ахмед услышал приветливый голос:

– Пожалуйте, господа, выпейте чаю!

Они невольно придержали лошадей и обернулись на голос.

В стоявшей неподалеку от дороги группе Курд Ахмед не увидел ни одного знакомого и, сочтя это приглашение простым исполнением обычаев гостеприимства, поблагодарил и хотел ехать дальше, но заметил направляющегося к ним высокого худого старика с длинной седой бородой и седыми волосами, ниспадавшими на плечи.

– Салам, Рагим-ага!
– сказал старик.
– Сойди с коня, отведай нашего хлеба!

Когда старик подошел ближе, Рагим-ага поспешно соскочил с лошади и, почтительно склонившись перед ним, поцеловал его худую, темную от загара руку.

– Салам, славный поэт!

Курд Ахмед сразу догадался, что перед ним стоит курдский поэт Хажир. Он знал о той известности, которой пользовался среди курдских племен этот поэт, проводивший свою жизнь у очагов иранских, турецких и иракских курдов. Хажир участвовал во всех праздниках и торжествах, во всех траурных собраниях курдов, делил с ними горе и радость. Часто выступал он судьей между враждовавшими родами и племенами и не раз предотвращал готовую разразиться братоубийственную резню. Это был бедный человек, равнодушный к богатству. Курд Ахмед слыхал, что все достояние поэта состоит из одежды, которая на нем, тара, на котором он играет, и белой смирной лошади, на которой он передвигается, С приездом в Курдистан Курд Ахмед часто слышал его песни, передававшиеся из уст в уста. В этих песнях выражались и глубокая скорбь, и сладкие мечты, и горе и надежды народа. Каждый курд слышал в них правду о себе, о своей тяжелой жизни, о жестокой судьбе и о вечном, немеркнущем в людях стремлении к счастью.

Курд Ахмед сошел, с коня и с той же почтительностью, что и Рагим-ага, приложился к руке старика.

– Откуда изволил прибыть, достопочтенный Хажир?
– спросил старика Рагим-ага.

Тот кивнул в сторону богато одетого тучного господина лет сорока пяти-пятидесяти:

– Вот познакомьтесь! Провожаю Гусейн-хана на эйлаг.

Гусейн-хан был явно не в духе, но при имени Курд Ахмеда с усилием улыбнулся:

– Я знал вашего покойного отца... Пожалуйте к нам!

Курд Ахмед поинтересовался, почему хан перекочевывает на эйлаг так поздно.

Не отвечая на вопрос, хан повернулся к нескольким крестьянам в национальных курдских костюмах, покорно стоявшим в стороне:

– Возьмите лошадей! Тотчас же один из крестьян подбежал к ним, взял лошадей под уздцы и отвел в сторону.

– Пожалуйте, выпейте с нами хоть молока!
– попросил Гусейн-хан, широким жестом указав на коврик, постланный невдалеке от палатки, и снова повернулся к крестьянам: - Разложите поскорее скатерть.

Крестьяне быстро постелили на ковре небольшую скатерть, достали из хурджинов хлеб, яйца, масло, сыр. Один из них снял с дымящегося очага котелок и стал разливать по стаканам горячее молоко.

Гусейн-хан крикнул сердито:

– Что ты делаешь? Зарежь черного барана!

– Спасибо, хан, - стал возражать Курд Ахмед.
– Лучше мы освежимся молоком и поедем дальше.

Но крестьяне, привыкшие беспрекословно исполнять волю своего хозяина, уже ловили барана. Затем они повалили животное, и один из них, вынув из ножен кинжал, полоснул им по трепещущему горлу.

– Не беспокойтесь, мы не бедны баранами, - сказал Гусейн-хан самодовольно.
– Сын Зеро-бека Мустафа-бек жрет наших баранов целыми отарами и даже не благодарит, а вы жалеете одного.

Курд Ахмед промолчал, поняв, что расспросы могут лишь еще больше разжечь вражду, очевидно существовавшую между двумя племенами. Тогда в разговор вмешался старый поэт, который словно ожидал удобного случая, чтобы сказать свое слово.

– Будь терпелив, хан, возложи свои надежды на правду и справедливость, - сказал он и повернулся к Курд Ахмеду.
– Велико горе курда, сын мой! Глубоки раны Курдистана! Его тело разрубили на три части; одну часть терзают турки, другую - иранцы, третью - иракские арабы. Врагов много, а между племенами нет единства...