Чтение онлайн

Это мой бой со своим организмом, который требует Василису, а нельзя. Ставлю запрет и клянусь его не нарушить.

— Ты меня не хочешь, Макар? После неё…после Ариэль? — Вася мне грудину проламывает, гулко выдохнув в подбородок.

Как ей доказать, что хочу, без воплощения хочу? Лить слащавую воду в уши я не умею.

С опоры реактивным пинком сшибает. Измождённым, без пищи и, высушенным жаждой ястребом, лечу на Васин ротик, распахнутый в немом изумлении.

Она предполагала, что я вербально её стану убеждать. Прогадала маленькая. Физически, химически, орально, клеточно. То есть так, чтобы убеждение имело весомые ощущения, а не искусственная натянутая болтология, в которой зачастую смысла нет.

— Вот так тебя хочу, — несомненно, аффект искажает реальность и восприятие.

Всасываюсь. Врубаюсь языком, раскатав у себя во рту вкус своих эндорфинов, и пошли они дружным строем по крови расползаться.

Вместо томной, выдержанной ромашковой эротики выдаю с нахрапа эротический триллер. Покрывало непонятно куда отлетает, зато пальцы мои понятно куда стремятся. К холму той самой божественной Венеры.

На ощупь и не размыкая губ, определяю, как у Василисы киска влагой покрылась.

Как, мать его, красиво воспалённые складочки росой сверкают.

— Ты на язык мне кончишь, маленькая. На члене, сладкая моя девочка, биться будешь. Я ради твоих оргазмов, блядь, душу готов в залог оставить, — за подбородок Ромашку хватаю зубами.

Аппетитная же, пиздец, когда моим телом покорно распята.

— Макар…Мак…, — ошеломляюще хриплый шёпот льёт. Ладони под лопатки мне размещает, чтобы капитально её в матрас вдавил, — Лижи мне…целуй…чтобы я в тебе потерялась и себя не нашла. Так, нельзя, но сделай, чтобы неправильное правильным казалось, будто без этого…— она частит.

Против высокопарных мелодий Василисы чувствую себя нетесаным деревенщиной.

— Сделаю…трахну…вылюблю, — осипшим хрипом горланю, — Людей здесь нет, клянусь перед богом порока, — вынужденно прекращаю по набухающему бугорку скользить основанием своей жаждущей кисти. Из тугой дырочки палец вынимаю неохотно.

Но желание осветить, без переносных смыслов, раздетую и раскрытую Ромашку, выше пределов разума, которого с нами нет. Похоть варит своё сорокаградусное зелье. Упился им так, что на ногах не выстою.

Дёргаю выключатель, едва с ним в пару, не стащив с тумбочки ночник. Озаряю комнату и слепну, хватанув на сетчатку ослепительного зайца от мерцающей молочным золотом кожи Василисы.

— Дионис. Бог порока и виноделия. В тебя он вселился? — стеснительно моргнув, удерживается и не прикрывает стратегические локации.

А надо бы. Где-то я слышал, что красота способна убивать.

— Да, и он и его братья, — фоню под ее лепет.

На грудь с торчащими розовыми жемчужинами глазами падаю – выстрел.

Нежный женственный животик подрагивает под моими пальцами. Взглядом пожираю, как Ромашка втягивает и дышит тревожной страстью. Соски качаются выше и выше на контрасте с плоским прессом.

И это пуля в лоб.

Дальше пулемётная очередь. И на хрен все живые места изрешетило.

Моё сердце остановилось.

Моё сердце за-мер-рло.

Член окостенел. Я им думаю. В нём бурлит сила. Чувства в закрепе, превращают половой акт в соитие по большой такой и, увы, неразделённой любви.

Ромашка мне ни разу напрямую не сказала, что унесло её в водоворот. Ну не эмпат я, каюсь. Без чётких символов до меня не доходит – "да, люблю" или "не заморачивайся, между нами секс и ничего личного".

Между ножек маленькой я царь и бог, под прикрытием возбудителя. А если выше брать, начинается сомнительная маета.

Раскрываю складочки. Рассматриваю выделения, прозрачной плёнкой украшающие киску. Тащу пальцами сироп. Тащу в рот, сжав в груди воздух до такой степени, что ощущение роднится, как бы я железной пылью не надышался и сплавом металла.

Вкус как у вишни с коньяком. Терпкий и пьяный. Башку сносит и разогревает.

У Василисы смущение вспыхивает и гаснет, чтобы снова вспыхнуть ещё ярче и разлиться малиновой краской. Приподнимается на локти. Глаза распахнуты. Зрачки нереально расширены. Блядь, чисто озёра колдовские.

Медленно склоняюсь к лакомой мокрой цели. Виды дразнят, и я дразню Ромашку голодной ухмылкой, порочащей невинных дев. Язык толчком набрасываю, очищая нежнятину. Влажно и пошло лижу. Пальцы в скользкую дырочку ввожу, вибрируя ими на стенках.

Василиса отзывчивая и исполнительная.

Отзывается, вскинувшись и рухнув на подушку со стоном. Низом ко мне подаётся. На затылок вплетает ладошки, бормоча что-то неразборчивое, но дико соблазнительное.

Типа ахуенный ты, Резник. Типа один такой и, другой мне не нужен.

Пытаю маленькую, всасывая остренький бугорок. Пытаю, чтобы искрами разлетелась, когда кончила. Интимный сок, ставший насыщенным и густым, большими порциями заглатываю.

Исполнительно Василиса поддаётся и долгим стоном мембраны слуха воспаляет. Вот это самый жёсткий кайф. Без равновесия и тормоза в разлом. Член уже свистит по швам, как переполненная спермой канистра. Выкручиваю диммер удовольствия до самого конца. На всю мощность ослепительных вспышек набрасываю, чтобы каждый атом в моем организме и в теле Ромашки испытал оргазм. Цифра на возрастание миллиард ампер превзошла.

Просто ток. Просто дотла.

И только наполненный член по мозгам стучит, требуя, чтоб его вставили. Всунули. Погрузили в мокрый жар и неистовым сжатием обняли.

Поднимаюсь по Ромашке, сравнивая трение со взятием Поднебесной высоты. Как по крутому склону, охваченному пожарами, растираю себя. Соски острыми камешками режут. Шелковистая кожа прогрета и ласкает, как мягкая трава.

Невероятно, блядь, до дрожи пробирает.

Поцелуй давлю, пока маленькая трепещет и задыхается. Сливая кислород вместе, пробуем какая она вкусная.

— Это так круто, Ромашка…чем бы я тебя ни трахал пальцами, ртом, членом…киска твоя маленькая краснеет и росой капает, когда раскрывается, — вприкуску к пошлым комментариям, растираю пылающую головку в узком колечке.

Стволом вдоль складок трусь, затем снова растягиваю дырочку, но не вхожу сознательно.

Уперевшись как баран рогом на продление, решаю не кончать, пока Василиса трижды не отметится на пиках экстаза. Это дни длинные, а ночи у нас короткие.

Дали добро брать, я возьму и не постесняюсь. Только неумный и неопытный понижает градус. Топлю за повышение, чтобы в хлам. Голова один хер наутро будет разламываться. Сердце истлеет, как обожжённая фигурка оригами. Рушить так без сожаления, если уж созидать не вышло.