Чтение онлайн

Она не закончила фразу, но по тому, как хищно сузились её зрачки, попаданец понял: учить её будет непросто. И небезопасно.

— Эти зверьки — совершенный инструмент, — негромко произнес Сергей, и в его голосе прозвучала фанатичная уверенность. — Пока твои хваленые птицы кружат в небе, превращаясь в мишени для любого зоркого лучника, мои подопечные просачиваются сквозь трещины в фундаменте. Они — живые тени, проникающие в самые потаенные вены городов, вплоть до королевских опочивален. Твои соколы не пролетят сквозь замочную скважину, Миранда. А крысы — смогут.

Он сделал шаг ближе, игнорируя исходящий от неё холод.

— Позже мы займемся и небом, но сейчас… сейчас я прошу тебя сменить брезгливость на почтение. В этих клетках — не паразиты. В них наше выживание. Наше будущее. Единственный шанс Храма не стать пылью.

Миранда ответила не сразу. Она смотрела на Звягинцева с ледяным, почти хирургическим спокойствием, однако воздух вокруг неё словно вибрировал. Сергей чувствовал эту невидимую волну сдерживаемого гнева каждой порой кожи — так ощущается приближение грозы перед первым ударом молнии.

— Хорошо, — наконец процедила она, и в её голосе послышался хруст ломающегося льда. — Я постараюсь обуздать свое отвращение. Давай, наставник… покажи мне, как управлять этим отребьем.

За её спиной, словно три безмолвных изваяния, застыли сестры. Они не шевелились, не переглядывались и, казалось, даже не дышали. Их пустые, лишенные эмоций взгляды, устремленные в пустоту, создавали давящее ощущение того, что за этим разговором наблюдает сама Великая Мать — незримая, но всё чувствующая.

— Для начала… проникни в их разум. Точно так же, как ты делаешь со своими хвалеными птицами, — голос Сергея звучал низко, почти гипнотически. Он наблюдал за Мирандой, ожидая её реакции. — Но не пытайся взять над ними контроль. Просто наблюдай. Смотри, о чём они думают. Концентрируйся не на их внешнем проявлении — на той отвратительной шерсти, цепких лапах и пронзительных глазках, что вызывают у тебя брезгливость, — а на их внутреннем мире. Исследуй его. Погрузись в каждого грызуна, словно в отдельный, живой лабиринт.

Миранда медленно кивнула, её взгляд расфокусировался, устремившись в пустоту. Лицо её напряглось, уголки губ дрогнули, а тело замерло, словно статуя, погруженная в глубокий, ментальный транс. В этот момент крысы в клетках, до того жавшиеся по углам, начали метаться ещё отчаяннее. Их тонкий писк перерос в панический скрежет, и они, словно по невидимому сигналу, прижались к противоположным стенкам своих тюрем, пытаясь буквально слиться с металлом, лишь бы уйти от пронизывающего воздействия.

— Я… я чувствую, — прошептала Миранда, голос её был приглушённым, словно доносился издалека. — Чувствую их животный, липкий страх. Они… они видят перед собой не женщину. Они видят чудовище. Нечто огромное, безжалостное, обладающее необъятной, мистической силой, от которой их крошечные сердца готовы лопнуть. И они чувствуют… мою ненависть к ним. Она обжигает их, словно кислота.

— Отлично, — кивнул Сергей, в его глазах блеснул хищный огонек. — Теперь иди глубже. Не просто страх. Исследуй их воспоминания. В них ключ.

Миранда продолжала стоять, неподвижная, словно изваяние, высеченное из камня. Лишь иногда её губы бесшумно шевелились, выпуская приглушенные, отрывистые комментарии, которые, казалось, приходили из глубины чужого, звериного сознания.

— Грязный пол… Влажные, тёмные лабиринты… — её голос становился всё более монотонным, теряя присущую ей резкость. — Двуногий Бог… Он даёт еду, если они правильно выполнят задание. Или бьёт палкой, если ослушаются. Колючий, ледяной снег… Белые, безмолвные горы, уходящие в бесконечность.

Её брови свело судорогой, когда она перешла к новому образу.

— Нечто… в меховой оболочке. Колючее, раздражающее, это ощущение буквально сводит с ума! Его хочется содрать, разорвать в клочья, но они понимают… — Миранда выдохнула, словно делясь с Сергеем чужим, животным осознанием. — Они понимают, что эта неудобная искусственная шкура защищает их от пронизывающего зимнего холода, от безжалостного ветра, от острых зубов хищников. Без неё они погибнут.

— Довольно воспоминаний, — голос Сергея стал жёстче, вырывая её из созерцания снежных вершин. — Память — это лишь архив. Мне нужно, чтобы ты почувствовала их волю. Ту крошечную, неукротимую искру, которая заставляет их грызть металл, когда нет надежды на спасение.

Миранда резко вздохнула, её пальцы судорожно впились в ткань платья.

— Их воля… она примитивна, — выплюнула она, не открывая глаз. — Еда. Размножение. Избегание боли. В этом нет величия, Сергей. Это… это унизительно. Мои соколы знают честь охоты. Они знают триумф высоты. А это… это копошение в собственной желчи.

— Честь не согреет Храм, когда придут морозы, — отрезал Звягинцев. Он подошел к одной из клеток и резко провел ладонью по прутьям. Лабораторная крыса внутри взвизгнула, и Миранда вскрикнула одновременно с ней, прижав руку к груди. — Видишь? Ты уже не просто наблюдаешь. Ты резонируешь с ними.

Миранда открыла глаза. Зрачки её были расширены настолько, что почти поглотили радужку, превратив её взгляд в две глубокие, темные воронки.

— Зачем мне это? — её голос дрожал от сдерживаемой ярости. — Я — голос Великой Матери. Я должна направлять легионы крылатых, а не становиться королевой сточных канав!

— Затем, что сокола нельзя засунуть в щель шириной в два пальца, — Сергей подошел к ней почти вплотную. — Твои птицы видят мир свысока. Они видят общую картину, но они слепы к деталям. А эти «паразиты», как ты их называешь, знают каждый стык в фундаменте наших врагов. Они — наши глаза в тех местах, куда не падает солнечный свет.

Он указал на самую крупную особь, которая теперь замерла, глядя прямо на Миранду.

— Попробуй отдать приказ. Не как госпожа, требующая подчинения, а как вожак, предлагающий выход. Дай им направление для их страха.

Миранда напряглась, впившись взглядом в клетки, пытаясь раздвинуть завесу отвращения. Но её усилия оказались тщетны. Единственным результатом стало усиление панического настроения крыс, их крошечные тела метались по тесным пространствам с ещё большим остервенением, словно почувствовав приближение неотвратимой гибели.