Чтение онлайн

В годы бездарного ленинизма подобное письмо тут же переправили бы в спецхран, удовлетворив просьбу английского ученого «в рабочем порядке». Но в 1948 г. мера идеологической самодостаточности была столь велика, что партийные надзиратели за Академией наук вынудили С.И. Вавилова дать открытый бой зарвавшемуся англичанину. Его письмо обсуждалось на Общем собрании. И более того, Л.А. Орбели заставили отмежеваться от непрошенной поддержки и призвать своих советских коллег исключить Генри Дейла из Академии наук. Само же его письмо, как посчитало Общее собрание, было “направлено против науки и демократии”. Вот, оказывается, как.

Дейл, конечно, понял, кто заводил механизм этого кукольного представления. И был абсолютно прав в том, что даже научные изыски, укореняющиеся на марксистской почве, неизбежно становятся догмой, причем догмой с политическим окрасом; она, как ржа, разъедает тело науки и та, сама того не замечая, мгновенно превращается в страшную карикатуру на самое себя. Дейл все это, повторяю, прекрасно понял. А вот Л.А. Орбели, видимо, забыл законы стаи, а скорее все же у 66-летнего ученого просто не было сил – он дал в 1948 г. слабину и ему это не простили. Уже в 1950 г. на совместной сессии АН и АМН СССР (“павловская сессия”) его добили окончательно. Здесь придворным хором «верных павловцев» дирижировал академик К.М. Быков. И он и Орбели – ученики великого Павлова. Но, как оказалось, ученики разные.

1949 год также по-своему примечателен. Советские ученые (настоящие, разумеется) гордо вскинули свои патриотические головы и с презрением огляделись окрест. Всякая несоветская наука теперь искренне ими презиралась, а те недобитки, которые почитали теорию относительности Эйнштейна, теорию резонанса Полинга, ту же генетику были объявлены безродными космополитами и облиты всенародным презрением. А упомянутые теории полностью разоблачены. Объявили заодно буржуазными лженауками кибернетику, социологию, генетику, евгенику. Те же, кто имел наглость их разрабатывать, теперь переквалифицировались в кочегаров, истопников и дворников. Пусть знают, что значит сидеть на шее трудового народа.

24 мая 1949 г. в борьбу с «космополитами» включился и Физический институт Академии наук. Выступивший там президент Академии наук и директор этого института академик С.И. Вавилов, заявил четко и недвусмысленно, что уже вся страна борется с «космополитизмом», настал, мол, и наш черед. Спектакль разыграли по заранее отработанному сценарию: сначала громили «космополитов» В.Н. Векслер, Б.М. Вул, заместитель по режиму генерал Ф.П. Малышев, затем «космополиты» Я.Л. Альперт, С.М. Рытов, В.Л. Гинзбург и др. каялись и обещали забыть английский язык [474] .

А что в итоге? Закрыли физические журналы «Acta physicochimica USSR» и «Journal of the Physices USSR». Издавались они с 1932 г. и пользовались за рубежом большой популярностью. Теперь пусть весь мир читает на русском. Хватит преклоняться.

Настал и момент подлинного патриотического экстаза: профессора Н.А. Тананаева пригласили в редколлегию журнала «Chimica analytica acta», но тот с брезгливостью отказался – как он может сотрудничать с журналом, в котором не признают “язык – герой, язык, которым разговаривает Красная Армия, избавившая европейские народы и их языки от нацистского ига” [475] .

Так было во всех без исключения науках.

И 1950 год оставил свой зловещий след в советской обезмысленной науке. И.В. Сталин осчастливил науку своим гениальным трудом «Марксизм и вопросы языкознания», а физиологи провели свою знаменитую «павловскую» сессию Академии наук и Академии медицинских наук. Здесь ученых наставлял битый, но осознавший свои грехи философ Г.Ф. Александров. Теперь он не мог допустить, чтобы пищеварение у собак изучалось не по Марксу. Многие ученые после этой дружеской дискуссии встретились на Колыме со своими коллегами – генетиками.

В 1951 – 1952 гг. сцепились в принципиальной схватке ге-ологи. В этой науке существует только один способ познания прошлого, удаленного от нас на сотни миллионов лет – это актуализм, т. е. принцип сравнения прошлого с настоящим. Но оказалось, что методология актуализма порочна, ибо она «метафизична», да к тому разработана англичанином Ч. Лайелем. Советским геологам это не подходит. Они в своих исследованиях теперь будут опираться на некую “теорию развития”. Правда, никто так и не подсказал – в чем же ее суть [476] .

После смерти Сталина борьба с низкопоклонством асимптотически сошла на нет. Но рецидивы этой кампании живы и по сей день. Ибо укоренились они в благодатной почве национальной самодостаточности, через нее трассируется и особый путь развития России, и все «особости» нашей национальной науки.

В этой главе по необходимости будет много цифр. Но без них, к сожалению, не обойтись. Только они наглядно проиллюстрируют одну из ключевых «особостей» советской науки – ее массовый характер. В советские годы в ученые мог пойти любой выпускник вуза – отличника оставляли в аспирантуре, а троечник зачислялся «соискателем»; да и стать кандидатом наук труда не составляло (характерное присловие тех лет “ученым можешь ты не быть, но кандидатом стать обязан!” отнюдь не принижало кандидатскую степень, оно скорее характеризовало нравственный климат ученого сообщества). Гипертрофированный рост численности интеллектуального слоя нации привел к тому, что люди умственного труда перестали играть роль самостоятельной социальной группы, утратилось их корпо-ративное единство и они, как точно рассчитали коммунисты, оказались некоей прослойкой между рабочими и колхозниками, причем с отчетливо разубоженными границами. Токарь – канди-дат наук или рабочий – каменщик с высшим образованием пере-стали быть экзотикой уже в 60-х годах.

Зачем же понадобилось большевикам развивать науку экстенсивным путем, добиваясь результатов за счет числа, а не уменья? Почему они вдруг «полюбили» науку и стали ее сытно кормить, чего раньше в России никогда не было? Чтобы ответить на эти вопросы, вспомним, что после 1917 года 1,5 млн. человек бежало из страны, а это по меньшей мере 50% ее былого интеллекта. Оставшиеся же 50% большевикам казались ненадежными. Это были – по их классификации – «буржуазные спецы», которых надо было либо перевоспитывать, либо изолировать от общества. Они к тому же знали, что ранее интеллектуальный слой России опирался преимущественно на дворянство, а потому был им классово чужд. Своих интеллектуалов коммунисты поэтому выращивали второпях, по укороченным программам, черпая кадры в рабочей среде. Причем подобные кадры им были необходимы в большом количестве. Причина здесь одна.

Свой новый социальный строй они внедряли в жизнь «от ума», у них была теория, но не было прецедентов. Строили они поэтому методом проб и ошибок. Их государственная система функционировала явно в противоестественном режиме, а потому с чрезвычайно низкой «полезностью», она требовала громадного числа управленцев – чиновников, т.е. людей, обладающих хоть какими-то профессиональными знаниями. К тому же большевики быстро уразумели, что люди необразованные, опирающиеся в своих суждениях на житейский опыт, для них ненадежны, ибо такие люди способны лишь сравнивать, а это чаще выходило не в пользу нового строя. Значительно более преданными их режиму были люди, прошедшие советские высшие школы и сознательно воспитанные в них на коммунистических идеях.

Ясно поэтому, что стремясь как можно быстрее восполнить потери интеллектуального слоя старой России, большевики убивали как бы двух зайцев: обеспечивали себе надежный идеологический щит и имели в своем распоряжении громадную армию дипломированных специалистов, которых всегда хватало для любой кампании по реорганизации управляющих механизмов.

Рассмотрим теперь более обстоятельно сам механизм интенсивного разбухания интеллектуального слоя. Начнем с начальной точки отсчета – с 1917 года. До этого судьбоносного репера российская наука развивалась в Академии наук, небольшом учреждении со штатом чуть более 200 человек, в университетах (в 1913 году их было 11), да в 94 специализированных высших учебных заведениях. И хотя они значились в 21 городе, тем не менее распределение их даже в пределах этих городов было крайне неравномерным. Одна половина вузов, включая университеты, была сконцентрирована в обеих столицах, а вторая половина распылялась по всей провинциальной России. В 105 вузах в то время обучалось 127,5 тысячи студентов [477] .