Навстречу звезде
Шрифт:
Мне вспоминаются японские камикадзе, которые сознательно шли на смерть. Многие из них на фото улыбались. Значит, они были готовы умереть за то, во что верят. А вот отец Валентин, когда нес веру, не улыбался, и не гордился своей преданностью ей. Мне кажется, что он понимает, что его вера – его крест. Я думаю, он несет ее, не надеясь на вознаграждение в раю. А это значит, он в своей вере сильнее и истовее тех камикадзе, что расшибались о борт авианосца «Банкер-Хилла» в 1945. Для них было честью умереть. Для него честь жить, сея добро…
– Наф!
Тьфу ты!
– Лара, что?
Вездесущая такса крутится передо мной, смотрит преданно. Срывается в сторону сторожки, затем возвращается на место, где застала меня в раздумьях. Явно хочет есть.
– Няф! – она тявкает рьяно, как лисенок, а ее длинные уши при этом подпрыгивают.
– Жрать, да?
Прусь в сторожку. Возможно, это последний бастион в моей жизни. Лара семенит впереди, стуча когтями по каменной дорожке.
– Я тут, между кстати, о важных вещах размышлял, ясно тебе?! А тут вылезла ты и тявкаешь! Все мысли как в сливное отверстие. Мне о чем-то высоком хотелось подумать, а тебе лишь бы пожрать…
07
– Пакет возьми, – Аня протягивает мне пакет из супермаркета и кидает на пол небольшой серый рюкзачок. На часах почти одиннадцать ночи.
В этот раз она изволила разуться.
Сую нос в пакет. Пицца в коробке, четыре банки пива, батон хлеба и колбаса в вакууме. Батончика «Сникерса» нет.
– Круто, но я не пью алкоголь, у меня же…
– А я на тебя не брала, – говорит она, скидывая с себя кожаную куртку. – Пиццу в микроволновку, пиво засунь в холодильник.
– Женщина! Как ты смеешь приказывать хозяину царства мертвых?!
– Микроволновку не забудь включить. А то получится как с чайником в тот раз.
Плетусь на кухню, загружаю пиво в холодильник, ставлю пиццу на разогрев. Аня приходит и садится на тот же стул, на котором сидела в прошлый раз, и с которого тогда поднялась, чтобы сокрушить меня слепым жарким соблазном.
– Мне казалось, ты больше не приедешь. Ты даже номер телефона не оставила.
– Я и не собиралась приезжать, – Аня подбирает ноги под себя. – Просто я забыла у тебя свою заколку для волос, решила забрать, а автобусы уже не ходят. Придется переночевать у тебя еще раз, а с голоду пухнуть не хочется.
Про заколку шутка, конечно же, видя Анины короткие волосы.
– Как на работе?
Аня морщится:
– Как обычно. Представляешь, стены покрасили, а они такими же тускло-зелеными остались. Зря краской дышала, пока они сохли. Окон-то нет. Хозяин даже одну камеру временно расселил: зеки стали жаловаться на головные боли.
– Кто расселил?
– Ну, так начальника тюрьмы называют, – терпеливо поясняет Аня. – Хозяин тюрьмы. Настоящий, а не царства мертвых.
Звякнула микроволновка. Я достал и нарезал пиццу на треугольники.
– Пиво из холодильника зацепи, – просит Аня. – Кстати, у тебя что?
«Кстати». Спасибо, что поинтересовалась.
Впрочем, у меня ничего нового.
– А, ничего нового. Позавчера девочку хоронили, а вчера листву прибрал и весь день на диване валялся.
Я не говорю ей, что эта девушка погибла частично из-за меня.
Спохватываюсь:
– Стоп! Кладбище я уже запер. Как ты сюда попала?
Она смотрит на меня так, что я чувствую себя недоразвитым, и это чувство уже второй раз за неделю.
– Жень, стены вокруг кладбища созданы для двух целей. Либо не пускать внутрь синяков за чей-нибудь упокой выпить, либо не распустить мертвых, если начнется зомбиапокалипсис. Нормальный человек легко перемахнет через эти кирпичи.
– А постучать? Позвонить?! Дверной звонок был изобретен еще в тысяча восемьсот семнадцатом году!
– А так не интересно, – Аня смотрит на меня по-партизански лукаво. – И стой здесь, никуда не уходи.
Аня встает, исчезает в проходе коридора, возвращается со своим рюкзаком. Достает оттуда какие-то вещи.
– Я тебе водолазку и джинсы купила, – она достает названное, не прекращая жевать пиццу. – Потом примеришь.
Я тронут.
– Спасибо, конечно, но зачем было тратиться? Мне вчера аванс пришел, я сам мог бы себе купить.
Да, на мою новую карточку вчера действительно пришел аванс в четырехкратном размере. После закрытия кладбища я сбегал в продуктовый магазин у дороги и купил себе еды. Я купил картошку, макароны, вакуумную колбасу и два огурца.
Кажется, при этом никто не пострадал.
Аня встает от своего рюкзака, подходит ко мне, говорит спокойно и убежденно:
– Ты же не думаешь, что я поверила в сказочку про твое желание самостоятельной жизни и заочку в универе? Если бы у тебя было, чем платить за учебу, то деньги на пару новых вещей у тебя точно нашлись. Я не знаю, зачем ты пристегнул себя к этому кладбищу. Я не знаю, что за связь между нами. Но ты мне это расскажешь. А сейчас ты должен выглядеть более-менее прилично. Или думаешь, кладбищенский сторож должен ходить в драном ватнике? Ты единственный представитель кладбища. Ты первый, на кого смотрят скорбящие родственники, когда ты открываешь ворота катафалку. И что же они видят? Глаза-провалы, щеки-ямы, еще и одетый, как пугало. Если тебе плевать на людей и на их мнение о тебе, то прояви уважение хотя бы к самому себе.
Как хлыстом по оголенным нервам.
Она раскусила меня, как дитенка. Во мне смешивается чувство стыда за свое нелепое вранье и чувство благодарности за эту заботу. Аня, которая даже не поздоровалась и не чмокнула меня в щеку, когда зашла в сторожку. Аня, от которой не дождешься улыбки, лишь чуть повелительного тона. Позаботилась обо мне не едой, не дала мне так желаемой женской нежности. Но подарила мне в этих джинсах и водолазке нечто более важное: возможность вновь почувствовать себя человеком, а не бродячей псиной, прибившейся к очередному дому.
В нос как хлоркой сыпанул. Сдерживаю слезы.
– Спасибо тебе огромное. А по поводу того, что я здесь делаю…
– Ничего не говори, если не готов, – перебивает меня Анна. – Я подожду, но учти, мое терпение не бесконечно.
Я подношу ее руку к своим губам, целую ее ладошку, но на ее лице мой поступок не отображается никак.
– И да, я не хочу, чтобы мой мужчина выглядел, как блокадник в сорок втором году. Пошли в зал. Захвати пиццу и рюкзак.
В рюкзаке Ани оказывается альбом для рисования.