Чтение онлайн

«Все», — говорю сама себе. Все. Мой мир навсегда раскололся на «до» и «после».

Ладошки начинает покалывать, и в них медленно разгорается жар. Держать ручку зонта становится невыносимо больно. «Только не это!» — мысленно кричу сама себе, но не могу остановиться. Прислушиваюсь к разгорающемуся пламени в своих руках и вздрагиваю, чувствуя на своем плече горячее прикосновение чьей-то ладони.

Повернувшись, встречаюсь взглядом с Дмитрием Серафимовичем. Папин друг по бизнесу. Я не могу передать ему всю силу своей благодарности. Баркач велел ни о чем не беспокоиться и взял на себя все хлопоты с похоронами. Спокойный взгляд его карих глаз отвлекает от внутреннего жара и спасает от еще одних ожогов.

Первые ожоги на руках я получила, когда мне было пять лет. Тогда, стоя вот на таком же кладбище, я провожала в последний путь маму и не хотела мириться с тем, что происходило. Моя мама — «светлое солнышко», как называл ее отец, — умерла от ножа маньяка. Я не понимала, за что этот человек убил маму? Ведь она никому никогда не делала зла, она даже ругаться не умела. А теперь мы с отцом должны были остаться одни. Я была еще слишком мала, но уже отчетливо понимала, что смерть страшна, и она никогда не возвращает того, кого забрала к себе.

Осознав, что больше никогда не увижу маму, я зашлась в истерике. А затем произошло что-то невероятное: мои ладони захватил огонь, и тогда я кричала уже от боли, что изъедала руки.

К счастью, отец сумел быстро сориентироваться и вылил на меня воду из бутылки. Никто тогда так и не понял, что случилось. Откуда появился огонь? Все только сетовали, что девочка сильно обожгла руки и предстояло долгое лечение, но оно вряд ли избавило бы ее от ужасных шрамов.

А дальше были больницы, операции и психологи. Только ничего ни помогало. Мы с отцом все больше скатывались в пучину одиночества от потери любимого нами человека. Вытащил же нас из этого состояния Зимин Федор Евгеньевич, папин друг по Афгану.

В один из дней он появился на пороге нашего дома, завернул меня в покрывало и поспешил на выход. Испуганный отец побежал вслед за ним, а дальше была беготня по магазинам, затаривание продуктами и всем необходимым снаряжением для рыбалки и покупка авиабилетов на озеро Байкал.

«Дядя Федя съел медведя», — так я дразнила его частенько. А он, рыча и растопырив пальцы, бежал за мной, переваливаясь, и пытался поймать, приговаривая: «А вот я сейчас поймаю этого рыжего лисенка и съем».

Я подпрыгивала, когда чувствовала прикосновение его пальцев к моим волосам, весело визжала и, хохоча, убегала. Он, конечно, меня догонял, подхватывал на руки, подбрасывал вверх, и тогда я заходилась непрекращающимся смехом.

Дядя Федя был той соломинкой, за которую хватаются утопающие, и мы с отцом схватились за нее. Походы, рыбалка, сбор грибов и ягод, катание на лыжах постепенно удаляли нас от точки удара — горя, приучая жить без любимого нашего рыжего солнышка.

Смерть отца была для меня шоком, но я нашла в себе силы собраться и первым делом позвонила Зимину, но его телефон был вне зоны доступа. Опять повел очередную группу своих ребят в леса тайги. Мастер спорта по самбо, превосходно владеющий навыками боевого искусства, владелец спортивного клуба. Помимо занятий Федор Евгеньевич водил группы в походы по горам, лесам, болотам и озерам, обучал навыкам выживания в условиях малопригодных для жизни. Это он был моим первым тренером.

Отец бурчал: «Нечего такой маленькой девочке бока на матах отбивать». Но я сама так увлеклась необычным видом борьбы, что до сих занимаюсь самбо. Меня не интересуют награды и медали. Но я обожаю наблюдать, с какой ухмылкой парни смотрят на мой бело-красный пояс вначале, и как меняются выражения их лиц, когда они оказываются прижаты мною к мату. А я… я мечтаю, что когда-нибудь дядя Федя повяжет вокруг моей талии красный, как у него, пояс. Поэтому все свободное время провожу в спортзале, стремлюсь к достижению своей заветной цели — девятого дана. А времени у меня мало.

Психологи советовали отцу занять мое время различными кружками и занятиями. С моими изуродованными руками это оказалось непросто. Балет, шахматы, шашки, музыкальные инструменты, плавание и даже рисование сразу отпали по очевидной причине. Такие же, как и я, дети смотрели во все глаза на мои руки, не скрывая порой своего отвращения. Слишком рано я поняла, каким жестоким может быть мир. И в какой-то момент я перестала себя жалеть. Вздернув голову, смотрела с холодом в глаза ребятне, надсмехавшейся надо мной.

Вторым моим увлечением стали восточные танцы, и ими я тоже занимаюсь и по сей день. Гибкая от природы, хорошо чувствующая ритм музыки, своим танцем я восхищаю не только учительницу, но и тех, кто смотрит на меня. За прошедший год из худощавой бесформенной девчонки с едва заметными округлостями грудей я преобразилась в стройную высокую девушку, к тому же стала обладательницей тонкой талии, стройных длинных ног и, к моей и всеобщей радости, второго размера бюстгальтера. Столько было переживаний, а, оказывается, зря.

«Не переживай, дочь, — успокаивал меня отец, когда я шестнадцатилетняя, рассматривала свое отражение в зеркале. — Твой рассвет еще впереди».

Папка оказался прав. Через два года я стала замечать на себе заинтересованные взгляды парней, некоторые даже оказывали мне знаки внимания, но, увидев «Джип» отца, быстро ретировались. Пока расстраиваться было незачем: впереди ЕГЭ, поступление в институт, а потом как получится.

Звонок телефона выдергивает меня из раздумий.

— Лисенок, прости, что сразу не ответил. Как у вас дела?

От голоса еще одного родного человека к горлу подступает комок, в носу сразу начинает щипать, и горячие горошины слез струятся по щекам.

— Папа погиб в автомобильной катастрофе… Мы его сегодня похоронили, — найдя в себе силы, шепчу я.

— Держись… Вылетаю, — цедит сквозь зубы Зимин и прерывает разговор.

Прижав телефон к губам, сдерживаю крик боли. Плечи дрожат, и я захожусь в рыданиях от понимания, что не могу уткнуться в его родное плечо и выплакать всю свою боль одиночества.

Баркач обнимает меня за плечи, прижимает к себе.

— Ну… будет, девочка. Слезами горю не поможешь. Пора ехать в ресторан, поминать твоего отца.

Он подхватывает меня под руку и ведет к своему внедорожнику. Тяжелое дыхание мужчины, который идет рядом, немного отвлекает. Дмитрий Серафимович — мужчина примерно пятидесяти лет, под сто пятьдесят килограммов веса.

Двое охранников ступают за нами следом. Один держит над нами большой черный зонт, другой зорко смотрит по сторонам.