Чтение онлайн

— Теперь Вы Асю заберёте?

Тураев молчит, что-то высматривает за окном, а я украдкой поглядываю на него. Мне тяжело. Но тянуть нет смысла. Я ведь знала, что рано или поздно это должно было случиться.

— Ладно. Пойду, разбужу её.

Встаю с кресла, но когда прохожу мимо Заира, он вдруг хватает меня за руку, а у меня ощущение, будто мне на кисть раскалённый наручник надели и защёлкнули его намертво.

— Подожди.

Замираю. Сердце, как заяц, вдруг подскакивает и бежит невесть куда. Поворачиваю голову, поднимаю глаза — он смотрит прямо на меня, в меня. Зачем так смотришь? Неужели не знаешь, что творишь своими черными, как ночь, глазами?

От его голой кожи жар пышет, словно от печки, и меня пот прошибает. Краснею, бледнею, дрожать начинаю. Злюсь сама на себя за своё безволие.

— Чего ждать? Документы у Вас. Ася у Вас. Берите, и уезжайте, пока ещё чего не случилось.

«И оставьте меня в покое», хочется добавить, а у самой колени сводит от судорог, груди ноют и тяжелеют, тянут вниз. Допрыгалась ты, Загитова, «плывёшь» от мужика. Хуже того — от чужого мужика.

Не должна я чувствовать к этому человеку ничего подобного, не имею право! Но тело против воли тянется к нему, уши жадно ловят низкий, урчащий баритон, от которого на загривке волоски вибрируют, и я не замечаю, как мои ладони сами оказываются в его руках.

— Что, по-твоему, может случиться? Или ты что-то знаешь?

Он гладит мои пальцы, слегка массирует их, а я как под гипнозом тянусь к его телу, хочу дотронуться. Да, вот так… Боже, какой он твёрдый, гладкий, горячий… Согреться об него, успокоить тремор…

— Нет, но мало ли…

Уже не понимаю, что говорю, лишь бы говорить, лишь бы не отпускать его, удерживать при себе. Знаю, что пропадаю, лечу в пропасть, но отметаю все доводы рассудка. Не сейчас, потом каяться буду, сейчас его хочу. Вот так рядом стоять, обнимать, пить мощь и красоту его тела, дышать запахом, который так не похож на остальные, который так нужен мне сейчас, так необходим.

Глаза ласкают его широкую, накаченную грудь, где в поросли тёмных волос спрятались мужские соски, похожие на две плоские шоколадные печенюшки, с изюминками в центре. А если лизнуть? Вдруг, сладкие? Господи, о чём я только думаю! В ужасе отвожу взгляд. Как хорошо, что никто не слышит моих мыслей!

Грудь тянет, промежность тянет, меня всю тянет, как на дыбе, пульсирует. Это кричит во мне потребность в этом мужчине, которую мне не суждено утолить никогда. Но почему?

Имя Нисар внезапно всплывает в этом дурмане, и я вспоминаю, «почему». Этот мужчина принадлежит не мне, он принадлежит Нисар. Как ты могла, сестра? Не понимаю и никогда не пойму женщину, которая всё имела и сама разрушила. Выпустила из рук, отказалась, променяла… Какая же ты дура, Нисар! Ни себе, ни людям…

Затылок почему-то становится невероятно тяжёлым. Голова запрокидывается, и мои глаза встречаются с глазами Тураева. Они безумны, они пожирают меня, мне больно от этого взгляда. С трудом сглатываю, и опускаю веки — я не могу видеть эти угольные очи, они выжигают дыру в моём мозгу, в моём сердце. Если посмотрю в них ещё немного, там останется один пепел.

Сухие губы горят. Я облизываю их раз, другой, третий. И вдруг горло опаляет пламенем, будто мне в глотку раскаленный мёд вливают. Вскрикиваю, и начинаю биться, как пойманная птаха, и вдруг понимаю, что зажата в крепких тисках.

— Заир!

— Тшшш… Поздно, маленькая, поздно.

Его губы настойчиво ищут мои, а найдя, стремительно накрывают их, беря в плен окончательно и бесповоротно. Меня целует сама Ночь, присваивая, помечая, разделяя мой мир на «до» и «после»…

— За… … Заир!

— Мм…

— Заир, стучат!

— Пусть, — снова ищу её губы, и, почти, ловлю их, но Линара упирается мне в грудь. Зачем, глупышка, нам ведь так хорошо?

— Заир Самирович! Это, наверное, горничная.

— Кто? Чёрт!

Буквально заставляю себя оторваться от девчонки. Зажмуриваюсь, стараясь восстановить дыхание, а руки продолжают и продолжают гладить её плечи. Наконец, легонько отталкиваю её.

— Открой. И занеси потом мне одежду в душ, — говорю хрипло, не узнавая собственного голоса, и тороплюсь скрыться в ванной комнате, где тут уже со стоном сгибаюсь пополам. Вот тебе урок, Тураев: никогда не начинай того, чего не можешь закончить. Пиздец, яйца сейчас отвалятся, но не мастурбировать же мне здесь сейчас? Врубаю холодную воду и, скрипя зубами, охлаждаю член прямо над раковиной: прости, дружище. В другой раз.

Выдыхаю, наконец, и слышу, как в дверь скребутся. Открываю, хмыкаю: оставила пакет с вещами на пороге, а сама сбежала. Трусиха. Ладно, беги пока. Далеко всё равно не убежишь. Хватаю целлофан, требушу его. Срываю с тряпок этикетки и одеваюсь, рассматривая себя в зеркало. Улыбаюсь, как идиот: такого подъёма я давно не испытывал. Горы сверну, наверное. Вот, только яйца немного отпустит, и сверну.

От избытка эмоций вдруг подпрыгиваю, хватаюсь за балку под потолком и подтягиваюсь пару раз, буквально брызгая энергией во все стороны. Эхх!! Как пацан, право, которому понравившаяся девочка, наконец, дала грудь пощупать.

И тут меня как обухом по голове: а ты ничего не забыл, дружище?

Ослабляю пальцы, спрыгиваю. И снова сгибаюсь пополам, уже от другой боли. Не-ет, меня не просто с небес на землю спустили, а сдёрнули за член, и об асфальт харей приложили. И повозили ещё ею, для пущего наущения.

Марина. Ты, грёбанный Дон Жуан, забыл про Марину!

Да, я ничего ей не обещал, но ведь не потому, что не хотел. Я не святой, однако конченым подлецом становиться тоже желания нет, а Марина… Марина моя женщина. Я сам перед собой её так назвал. И что, за пять минут влажных фантазий, всё позабыл?

Я должен уважать свою женщину. Я уважаю её. А раз так…

Молча смотрю на свой кисляк в зеркале, жую губу. В душе борьба не на жизнь, а насмерть. Чёрт! Марина многое мне дала, но, главное, она любит меня, любит Аську, я знаю это. А что русалка? Мираж. Наговор. Дурман. Прошла, и нету.

Яростно тру лицо, рычу в ладони.

Ты же взрослый мужик, Тураев. Ну, подумай головой. Дурман выветрится, мираж растает, что останется? Лужа останется, тухлая и зловонная. И сожаления. Я знаю, я уже проходил через это, хватит. Стабильность, верность, дружба, понимание — вот, что я ценю сейчас. Так держись за это, Тураев. Зубами держись, не просри.

Стучусь лбом об зеркало, тихо стону, выкручиваю себя наизнанку, ломаю, борюсь. С желанием обладать, с жаждой держать её тело в своих руках, пить её, дышать ею, смотреть, трогать, ласкать.

Да, ладно, Тураев. В конце концов, ты ведь просто трахнуть её хочешь, и всё. Признай уже это.

Хочу. Ой, как хочу. Но только ли? Мне безумно интересно, что там спрятано за этим настороженным взглядом. Какое сердце стучит под этими острыми ключицами: белое или чёрное? Что случилось с ней в прошлом, что заставило её глаза так недоверчиво смотреть на мир?