Чтение онлайн

Я медленно села. Каждое движение давалось через силу — не потому, что болело, а потому, что тело казалось чужим, наспех приколотой к моей душе. Сорочка — тонкая, та самая, в которой меня готовили к ритуалу — промокла насквозь от пота и прилипла к телу, просвечивая. Символы, нанесённые хной, смазались, превратившись в рыжие разводы на коже.

Свечи догорели. Все до одной. Они оставили после себя восковые круги на полу — ровные, замкнутые, похожие на кольца на воде, в которую бросили камень. Женщины ушли. Только старый лекарь и тишина.

Я опустила ноги на пол. Доски были ледяными — холод пробился сквозь ступни, поднялся по голеням, но я не вздрогнула. Внутри меня уже поселился другой холод. Тот, что не согреешь ни огнём, ни чьими-то руками.

Пустота.

Она не была ни болью, ни онемением. Она была отсутствием всего. Будто из меня вынули сердце, а взамен ничего не положили. Я дышала, смотрела, двигалась — но это делал не я. Это делала оболочка, а настоящая Мила застряла где-то между мирами и не могла найти дорогу назад.

— Ты бы отдохнула… — начал Олф, поднимая голову, но я уже встала.

Не обернулась. Не ответила. Пошла к двери.

Босиком по ледяному полу. Сорочка развевалась за мной — полупрозрачная, почти невесомая. В коридоре стражник проводил меня взглядом. Его глаза скользнули по моему телу, по символам, по тонкой ткани, но он не сказал ни слова. Не остановил.

Почему-то меня это не удивило. И не задело.

Я спустилась на первый этаж. Запах утра — сырость, холодная зола в печах, вчерашний хлеб. Зоя мыла посуду на кухне, увидела меня — и замерла с тряпкой в руке. Её губы шевельнулись, но звука не вышло.

Я прошла мимо.

Дверь подвала была заперта. Тяжёлая, обитая железом, с засовом толщиной в руку. Ключи висели на ржавом гвозде рядом — никто не прятал их, никто не охранял. В эти дни до женщин в подвале никому не было дела.

Я сняла связку. Отперла замок. Лязг показался оглушительным в утренней тишине, но никто не отреагировал

Ступени вниз — каменные, скользкие от сырости. Я спускалась медленно, держась за стену. В подвале пахло затхлостью, немытыми телами и тем особым запахом отчаяния, который не выветривается ничем.

Женщины спали. Вера — на своём тюфяке, свернувшись клубком, как ребёнок. Алиса — уткнувшись лицом в подушку. Тома — раскинув руки, будто падая.

Ведро с водой стояло у входа — почти пустое, с мутной жижей на дне. Полотенца грязной кучей валялись в углу. Пустая миска из-под еды — ни крошки.

Они не приходили. Никто не приходил к ним все эти дни. Никто не вспомнил.

Я развернулась и вышла.

На кухне набрала чистых полотенец — стопкой, ровно. Питьевой воды в кувшин. И теплой воды для умывания в ведро. Хлеб, сыр, вчерашнюю кашу — всё, что нашла. Сложила в корзину. Зоя молча смотрела с порога, но не проронила ни слова.

Я отнесла всё в подвал. Поставила у стены. Поправила одеяло на Вере — она даже не проснулась.

Я посмотрела на неё. На её осунувшееся лицо, на седину в волосах, которой не было неделю назад, на руки — красивые когда-то, а теперь грязные, с обломанными ногтями.

И снова ничего не почувствовала.

Ни жалости. Ни гнева. Ни сострадания.

Только пустоту.

Я закрыла подвал. Повесила ключи на место. И пошла дальше.

Лес встретил меня тишиной.

Земля под босыми ногами была холодной, мокрой от ночной росы. Сосновые иглы впивались в ступни, мелкие камешки царапали кожу, но я шла, не чувствуя боли. Ветки хлестали по лицу, рвали тонкую сорочку — я не уворачивалась.

Мне было всё равно.

Я шла долго. Пока деревья не сомкнулись за мной плотной стеной, пока дом не исчез из виду, пока не осталось только небо, сосны и я.

Ноги подкосились сами. Я рухнула под огромной старой сосной, прижалась спиной к шершавой коре. Корни торчали из земли, обнимали меня, а я позволила им.

Небо над головой светлело. Персиковая заря разливалась по горизонту, обещая тёплый день. Где-то там, за этим серым куполом, была моя обитель. Мой облачный балкон. Моя каменная чаша с дождевой водой. Мои встречи, которые я дарила людям.

Я закрыла глаза. И прошептала в пустоту.

— Заберите меня.

Тишина.

— Я не справляюсь, — голос дрогнул. Первый раз за эту ночь. — Я больше не могу.

Слёз не было — они застряли где-то глубоко, в той самой пустоте, и не могли вырваться наружу. Только сухой, колючий ком в горле.

— Я жертвую собой. Снова. И снова. А что получаю взамен? — я смотрела в небо, а оно молчало. — Он убил меня. Он предал меня. А я его спасаю. Почему? Зачем?

Тишина давила на уши. Где-то далеко залаяла собака, хрустнула ветка — и снова ничего.

— Я не хочу быть истинной, — прошептала я. — Я не хочу спасать этот мир. Я хочу домой. На мой балкон.

Я обхватила себя за плечи. Сорочка промокла насквозь, в точности облепила тело, и я вдруг поняла, что замерзла. Не просто продрогла — замерзла до костей, до стука зубов, до дрожи, которую не могла остановить.

— Пожалуйста, — я сжалась в комок, прижала колени к груди, стала маленькой-маленькой, чтобы меня не было видно. — Просто заберите меня. Я не справляюсь. Я слабая. Я не героиня. Я просто девушка… Я даже уже не хочу становиться ангелом.

Я закрыла глаза. И провалилась в темноту. Теплую, мягкую, без снов.

А потом пришла Она.

Я стояла посреди бесконечного белого поля. Ни травы, ни неба, ни горизонта — только белизна, от которой слезились глаза. Воздух был густым, как кисель, и пахло от него озоновой свежестью — грозой, которая никогда не разразится.

— Здравствуй, Мила.

Знакомый голос. Низкий, спокойный, с нотками стали, спрятанной под бархатом.

Глава Канцелярии возникла передо мной из ниоткуда. Её лица по-прежнему нельзя было разглядеть — только глаза. Тёмные. Глубокие. Сейчас в них не было холода. Только усталость и что-то похожее на материнскую боль.

— Ты устала, — сказала она. Не вопрос. Утверждение.

— Вы слышали, — прошептала я.

— Мы слышим всё, — она сделала шаг ко мне. — Но забрать тебя обратно мы не можем.

— Почему?

— Потому что ты почти у цели.

Я горько усмехнулась.

— Какой цели? Я спасла его. Я сделала, что вы просили. Вернула истинность — ну, хотя бы показала, что она может быть полезна. Что дальше?

— А ты не заметила? — она склонила голову набок. — Женщины в подвале. Зоя. Таня. Раненые, которых ты зашивала. Они уже смотрят на тебя иначе.