Чтение онлайн

— И что с того?

— А то, что они снова начали верить. Ты вернула им надежду, Мила. Не всем сразу. Но искра зажжена.

Я молчала, вглядываясь в её непроницаемое лицо.

— Но это не главное, — продолжила она. — Ты прошла наше испытание чистого сердца.

Я замерла.

— Те видения о прошлом — его предательство, его холодный взгляд, когда ты умерла у него на руках, это все ложь.

— Ложь? — переспросила я, и голос сел.

— Мы хотели узнать, сильна ли твоя преданность. Спасёшь ли ты его снова, если будешь думать, что он тебя предал. Если будешь ненавидеть. Если внутри всё будет кричать «он не достоин», — она помолчала. — Ты спасла его. На седьмом круге, когда уже не было сил. Когда кричала, что ненавидишь. Ты всё равно накрыла его собой.

В её глазах блеснуло что-то тёплое.

— Любовь бывает разной, она меняет свои состояния, Мила. И нет ничего ценнее, чем преданность. Ты доказала, что заслуживаешь правду. Ты верна себе, ему и нам.

Она протянула руку. Между пальцев вспыхнул золотой огонёк — маленький, пульсирующий, похожий на сердцебиение.

— Смотри.

Огонёк ударил меня в грудь — и мир взорвался образами.

Я вижу себя. Другую. В длинном платье, с тяжёлой косой, перекинутой через плечо. Рядом — Кай. Молодой, без шрамов, с горящими глазами. Он смеётся — открыто, звонко, запрокинув голову. Держит меня за руку. Смотрит так, будто я — весь его мир.

— Я никогда тебя не брошу, — говорит он. — Слышишь? Никогда.

Поле боя. Мечи. Кровь. Я бегу к нему, заслоняю собой. Клинки входят в моё тело — раз, два, три. Боль знакомая, почти родная.

Но теперь я вижу, что было дальше, в подробностях.

Кай не толкает меня. Он бросается ко мне, хватает за плечи, пытается оттащить. В его глазах — ужас. Настоящий, дикий, животный ужас.

— Не смей умирать! — орёт он. — Мила! НЕТ!

Он убивает их всех. Голыми руками. Сломанным мечом. Зубами. Прорывается ко мне, падает на колени, прижимает к груди. Его руки дрожат. Его лицо мокрое от слёз.

— Ты не должна была… это я должен был защищать тебя…

Я умираю у него на руках.

А потом — он стоит надо мной, мёртвой. Лицо каменное. Глаза пустые — как у меня сейчас. Он сжимает обломленное лезвие так, что из ладоней течёт кровь, капает на моё лицо, смешивается с моей.

— Ты была права, — говорит он кому-то за кадром. — Я приношу только смерть.

Он уходит. И я знаю: он не предатель. Он всего лишь не успел. А потом возненавидел себя. Убедил себя, что истинность — это проклятие, потому что она забрала меня.

Он сражается с ней не из жестокости. Из страха. Боится снова полюбить. Боится снова потерять.

Видение схлопнулось. Я стояла на белом поле, и слёзы наконец-то потекли по моим щекам. Горячие, живые, выжигающие ту пустоту, что поселилась внутри.

— Он любил меня, — прошептала я. — И до сих пор любит. Просто сломлен.

— Как и ты, — сказала Глава. — И ваша задача — исцелить друг друга. Не потому, что Небеса так решили. А потому, что вы сами этого хотите.

— Я не знаю, хочу ли, — честно ответила я.

— У тебя еще есть время передумать, — она улыбнулась, и я почувствовала это, хотя не видела её губ. — А пока посмотри на свою грудь.

Я опустила глаза.

Метка сияла золотом. Не багровым, не тусклым — ярким, живым, пульсирующим в такт сердцу. Вокруг неё проступали новые линии — тонкие, светящиеся, похожие на корни, которые врастали в меня.

— Способность видеть правду, — донеслось издалека. — Пользуйся.

Глава таяла, растворялась в белом свете.

— Подождите! — крикнула я. — Женщины? Мир оборотней?

— Ты уже знаешь, что делать, — услышала я напоследок. — Просто верь в себя.

Я открыла глаза.

Надо мной шумела сосна. Небо было ясным, ярко голубым. Солнечные лучи пробивались сквозь ветки, падали на моё лицо, грели замёрзшую кожу.

Я лежала на корнях, мокрая, грязная, в рваной сорочке. Но внутри больше не было пустоты.

Там была боль. Острая, живая, настоящая. И надежда — робкая, тоненькая, как только что проклюнувшийся росток. И любовь — та самая, которая рычит и царапается. И злость. И страх. Всё перемешалось в тугой, живой комок.

Я медленно поднялась. Ноги дрожали, спина болела, пальцы онемели от холода. Но я стояла.

Я посмотрела в сторону дома — туда, где остался Кай. Где спали в подвале женщины. Где Зоя мыла посуду, а Олф радовался спасению Альфы.

— Я вернусь, — сказала я тихо. Не ему. Себе.

И пошла обратно.

Босиком, в рваной сорочке, по холодной земле, усыпанной сосновыми иглами. Но теперь каждый шаг давался легче. Потому что я знала: я спасала не врага. Я спасала того, кто когда-то любил меня.

И возможно, полюбит снова.

Кай

Я помнил всё.

Не как сон — как клеймо. Каждую секунду той жизни. Как она смеялась, запрокинув голову, открыто, звонко. Как её пальцы лежали в моей ладони — маленькие, хрупкие, тёплые. Как она пахла дождём и свежестью, даже в пылу битвы.

И как она умирала.

На моих руках. Я держал её, а кровь текла сквозь пальцы, и я не мог её остановить. Я орал, звал на помощь. А она смотрела на меня и улыбалась — дура, как она могла оставить меня с улыбкой на устах…

— Ты справишься, — прошептала она. — Я в тебя верю.

А потом её глаза закрылись.

Я выжег из себя всё после этого. Каждое чувство, каждую эмоцию, каждый намёк на любовь. Я стал тем, кого боятся. Я разрывал глотки тем, кто смотрел на меня с жалостью. Я спал в казарме с воинами, потому что в пустой спальне меня душили воспоминания.

Я ненавидел истинность.

Эта тварь, что живёт под кожей и шепчет: «она твоя, защищай её». Она убила мою мать. Отец встретил свою истинную — и вышвырнул нас на мороз, как щенков. Мать пролежала в сугробе три часа, пока я, семилетний, тащил её к дому. Она умерла у меня на руках. С открытыми глазами. С одним вопросом: «За что?».

Я поклялся тогда. Никогда. Никогда не позволю истинности управлять мной. Лучше сдохнуть в гон, лучше разорвать себя на части, чем снова смотреть, как та, кого я люблю, умирает из-за меня.

А потом ее привели мои патрульные.

Та самая. Моя Мила. Снова невинная. Снова слабая. В глазах только страх.

— Ты убил меня, — кричала она.

И я молчал. Потому что она была права. Не успел. Не защитил. Дал ей умереть.

Я хотел убить её. В первый же день. Схватить за горло и сжать, пока хрустнут позвонки. Потому что легче было бы жить с её смертью на совести, чем снова видеть её живой — и ждать пока кто-то заберет ее, или я подведу ее сам.