Чтение онлайн

С тех пор Ариша повсюду была рядом, заботясь о новой подруге как мать-квочка о цыплёнке. Иногда это было даже забавно: она была на полголовы ниже и намного тоньше, выглядела моложе, но не оставляла новую подругу без своего внимания и помощи.

Глава 2.

— Адепты, внимательно следите за схемой!

Я любовалась, тем как ловко преподаватель ловко выделывал пальцами пассы, и на белую доску ложилась красивая вязь заклинания густого синего цвета в центре и сильно светлеющего к краям. Хотелось подбежать и обнять этого человека, который может делать такую красоту. И у которого я научусь, чего бы мне это ни стоило, творить такое же. Закончив со схемой, немолодой уже мужчина отряхнул ладони и скрипучим голосом стал диктовать:

— Ядро требует максимального вливания магии и минимальной структуризации. Это хорошо заметно на схеме — цент схемы графически не заполнен, но насыщен силой.

«…силой» — старательно выводила я одну идеальную букву за другой. Как ама радовалась бы, знай она, что наша с ней общая места начала осуществляться! Я изящно удерживая перо в пальцах, так как меня учила мама и не смог отучить учитель сводных братьев, ругая меня криворукой ошибкой природы. Мне ужасно нравилось вот так обмакивать перо в чернильницу настолько, чтобы чернил было достаточно, но не получилась клякса — я ужасно не любила клякс. Их и так хватало в моей жизни, чтобы оставлять ещё и на бумаге.

А ещё мне ужасно нравилось писать красивые аккуратные буковки, чтобы одна к одной, кругленькие, ровненькие. Нравилось слушать преподавателя, восхищаться его мастерством и количеством знаний. Мне всё нравилось, абсолютно!

И здание Академии, и общежитие, и библиотека, и эти большие наклонные аудитории, и даже то, что все вокруг было переполнено — и в комнате, и в учебных помещениях, и на полигонах. И совсем не смущало то, что приходилось ходить на дополнительные занятия к преподавателям, учить, а потом и сдавать те предметы, по которым у меня выявили недостаток знаний.

Но хоть недостаток и выявили, но всё же взяли на второй курс. Это тоже казалось чудом! Меня, никогда толком не обучавшуюся магии, да просто девчонку с запечатанной магией, меня приняли в Академию и сразу на второй курс!

Ещё тогда, когда я только попала в Академию, прямо на следующее утро, я стояла в пустой огромной классной комнате, где от самого тихого слова по огромному амфитеатру аудитории шло эхо, отражаясь от высоких стен и потолков, а передо мной сидели за длинным столом преподаватели, я чувствовала себя маленькой крошкой, была полная уверенность, что меня не возьмут.

— Болевые точки на теле человека? — резко спрашивал внимательно щурящий глаза мужчина тонким орлиным носом и крупными губами, которые он, замолкая, сжимал в жесткую точку.

Я нервно сглатывала и начинала перечислять в том случайном порядке, в котором они мне вспоминались. Получалось сумбурно, я спешила, боясь, что меня оборвут грубым «Ты не знаешь! Достаточно!», и я нервничала всё сильнее.

— Какие знаешь плетения защиты? — и я вспоминала всё, что мне когда-то показывала мама — и те, что совсем хорошо помнила, что специально учила, и те, что случайно видела совсем малышкой, когда сидела в уголке зала для тренировок, когда мама тренировалась сама и обучала других. И я рассказывала, рассказывала, рассказывала, пока не слышала «достаточно!».

— Что ты знаешь о Кодексе магов? — и я цитировала по памяти книгу, которую долгие годы не понимала, но читала и прятала от отцовских псов, которых он называл стражами, а я — надсмотрщиками. Я говорила, а в голове всплывали воспоминания о том, как я сначала тайком читала ту единственную книгу, что осталась от матери, и которую мне чудом удалось спрятать, как потом убегала в своё ненадёжное убежище и снова и снова перечитывала потёртые страницы, в какой-то момент заметила, что многое помню. Следующим воспоминанием всплыл тот жуткий день, когда меня всё же нашли — нетрудно это было сделать на полупустом сеновале конюшни ранней весной, — и мне пришлось удирать с книгой. Я бежала по жидкой весенней грязи двора, чувствовала, как немеют от холода босые ступни, слышала противное чавканье, с которым они отлипали от черной вонючей жижи. Я бежала на кухню, где меня, конечно, спасти не могли. Но могли, я знал это точно, остановить отцовских псов. А ещё, и это было, наверное, самое главное, — там был очаг.

Я бежала, и слёзы катились из глаза. Я почти ничего не видела впереди себя, но не боялась упасть. Я боялась, что догонят. И потому бежала, плохо видя, что там у меня под ногами, бежала и плакала — я знала, что эту книгу несу на сожжение, на казнь, на верную смерть, что больше её никогда не увижу, но выбора не было. И влетев в кухню, одним быстрым движением швырнула в огонь последнюю память о маме, испытывая такую боль, будто это не старую бумагу прилежно стал лизать огонь, а это я сама сгораю заживо.

Но долго погоревать мне в тот раз не дали — кухарка уже лупила меня подвернувшейся ей под руку мокрой тряпкой и причитала о грязи на моих ногах, испортивших её чистый пол. А я подставляла под хлёсткие удары спину, прикрывая лицо локтем. Потому что уже знала — мокрой тряпкой по глазам намного больнее, чем по спине. Ну и кроме того, из-под руки мне было легче бросать взгляды в печь, где корчилась и сгорала последняя память о матери — книга с гордым названием «Кодекс магов».

Когда в кухню влетели стражники, я зажимала горевшее огнём и распухавшее ухо, которое неудачно попало под удар тряпки. И тут кухарка взвыла раненым медведем, потому что на детской паре босых ног куда меньше грязи, чем на сапогах четверых здоровенных мужиков. Одним воем этих парней было не остановить — здесь наши с кухаркой соображения чудесным образом совпали, — и она схватилась за самый большой ухват.

Ухо, казалось, стало размером с голову, болело и пульсировало, но это была ничтожная цена, которая меня устраивала — книгу не получили, а злорадство от вида отступающих под напором вооруженной ухватом кухарки отцовских подлых псов было целебным. Вот только книги больше не было, моей любимой, ставшей понятной только когда я выросла, книги с гордым названием «Кодекс магов».

— Почему вы плачете, Рада Канпе? — спросила меня Тэкэра Тошайовна.

И только теперь я заметила, что все члены комиссии внимательно смотрят на меня. Кто-то наклонился вперёд, как немолодая женщина с пышной, длинной и совершенно седой косой, а кто-то, как тот мужчина с орлиным лицом, — откинувшись на спинку стула и сложив на груди руки.

— Я не плачу, госпожа ректор, — ответила я с поклоном и взяла себя в руки. — Просто… трудно вспоминать.

Профессор Яцумира осталась единственной, кто сохранил бесстрастное выражение на лице в тот момент. Ну а может мне только казалось, что остальные преподаватели смотрели снисходительно на проявившую слабость адептку.

— Ну хорошо, Рада. Подожди, пожалуйста, за дверью, мы тебя позовём, когда решим, как с тобой быть.

Я кивнула и, смотря строго себе под ноги, вышла за дверь. Высокая тяжелая створка с ручкой, отполированной тысячами прикосновений человеческих рук, закрылась за мной. Я перевела дух и закусила губу — кажется, я провалилась. Нельзя мне вспоминать о маме, ох нельзя! Я тысячи раз окончательно решалась на это и снова и снова возвращалась к воспоминаниям. И сейчас я не смогла отогнать образ матери, какой она сохранилась в моей памяти — немного шальной, с растрепавшимися волосами, в мятой камизе и немного вкривь одетых панталонах, жадно выпившей ковшик воды, отчего по её подбородку и шее текла вода.

— Радость моя! Иди ко мне! — я обнимала её, присевшую мне навстречу, пахнущую чужим, каким-то грубым запахом чужого пота. — Ты будешь жить лучше чем, я! Обещай мне!

Я кивала и смотрела в её лицо, уставшее, хоть и было ранее утро, с темными кругами, с покрасневшими глазами, гладила её по щекам.

— Да, мамочка, конечно!

— Обещай, что будешь счастливой!

— Обещаю, мамочка!

И теперь, стоя под высокой дверью в огромную классную комнату, где полукругом возвышались парты, ряд за рядом, где от самого тихого слова шло эхо, отражаясь от высоких стен и потолков, где передо мной минутой раньше сидела комиссия, решавшая брать меня на учёбу или нет, я понимала, что теперь решается моя судьба. И куда она решится, я вовсе не была уверена. Я даже очень сомневалась, что наша с мамой мечта может сбыться, а я выполню своё обещание жить лучше, чем моя мама, и стать счастливой.