Чтение онлайн

Словно в насмешку над ее горькой судьбой, в Гельсингфорсе Анну держали в трюме царской яхты "Полярная звезда", с которой были связаны лучшие воспоминания Анечки Танеевой. Только теперь все здесь было заплевано, валялись окурки, пустые бутылки и другой мусор. Словом, каждый мог видеть, что яхта не простая и здесь проходят заседания революционного Центробалта. Когда Анну выводили из грязного трюма на допрос и она проходила несколько шагов по такой знакомой палубе, она зажмуривалась, и ей чудилось, что сквозь вонь махорки доносится слабый запах папирос, которые потягивает на палубе государь...

* * *

Через неделю, слегка протрезвев, депутаты Центробалта приказали перевести "опасную государственную преступницу" в Свеаборгскую крепость. От здешней тюрьмы у Анны остались еще более кошмарные впечатления, чем от Петропавловской крепости. Настроение не поднимали газеты, полные сообщений о приговорах революционных судов и расстрелах. Но видно, Господь решил, что Аня еще не до конца испила чашу страданий.

Однажды в камере Анны появился курчавый матрос, как рождественская елка весь увешанный бомбами и пулеметными лентами. Это был первый большевик, увиденный Анной. Матрос признался, что пришел специально посмотреть на нее, очень ему было любопытно увидеть любовницу Гришки Распутина. Сначала большевик все больше интересовался размерами мужского достоинства святого старца, но потом, видимо что-то поняв, перестал говорить скабрезности, а уходя, даже недоуменно пожал плечами.

– Так вот вы какая, а нам такого про вас наговорили, ужас!
– сказал он, протягивая руку на прощание.

Видно, матрос был не простой, потому что вскоре после его визита Анне велели собираться. Ее отвезли на моторе на пристань, на руках перенесли на катер и посадили на поезд в Петроград. Сопровождал Анну какой-то очередной комиссар, совершенно пьяный. С утра он был опять пьяный, но дорогу до Смольного мог найти, похоже, в любом состоянии. Здесь Анна поняла, что любопытством страдают не только кронштадтские матросы, но и их вожди большевики.

В Смольном Вырубовой пришлось рассказывать о дворцовых порядках и распорядке дня императрицы "фрейлинам" новой власти - жене комиссара Петрограда Льва Каменева и товарищу Коллонтай, к которой, как по секрету сообщила Анне Каменева, был неравнодушен сам Владимир Ильич.

– Кириллович?
– ничего не поняв, переспросила Вырубова.
– Вы хотели сказать Владимир Кириллович.
– Анна искренне считала, что Каменева оговорилась и имела в виду великого князя Владимира Кирилловича.

Товарищ Каменева, в свою очередь, посмотрела на нее, как на сумасшедшую.

– Я хотела сказать то, что сказала, - поджав губы, процедила она. Владимир Ильич Ульянов-Ленин самый замечательный человек, какого я знаю.

– А...
– только и могла вымолвил Анна. Она шестым чувством поняла, что спросить сейчас, кто это такой, - будет роковой ошибкой с ее стороны.

Вскоре Анне объявили, что она свободна. Из Смольного она вышла уже не только "любовницей Гришки и Николашки", но еще "большевичкой" и "любовницей Троцкого". К ее счастью и большому несчастью царской семьи, буквально через день после освобождения Вырубовой ее новые "друзья" арестовали Временное правительство и взяли власть в России. Впрочем, о Вырубовой они тут же забыли.

Зато скандальной фрейлиной заинтересовался "буревестник революции" писатель Максим Горький. Анне он напоминал дворника, который на каждый праздник приходил за рублем к ее родителям, только дворник плевался прямо на пол, а писатель Горький отхаркивался в баночку, которую доставал из кармана и прятал обратно туда же, в карман.

– Вы, кажется, в большом фаворе у большевиков и господина Ульянова-Ленина, - сказала ему Анна.
– Так поспособствуйте освобождению царской семьи из сибирской ссылки.

– Не могу, о чем душевно сожалею, - напирая на "о", ответил ей великий писатель и помрачнел.
– Меня самого со дня на день могут арестовать.

Но не писателя Горького арестовали большевики, а в третий раз за последний год Анну. Ее забрали по доносу писаря и старшей сестры ее госпиталя в Царском Селе, куда уехала Вырубова из Петрограда. Писарь и сестра прекрасно здесь устроились, потихоньку разворовывая лекарства и спекулируя ими по баснословным ценам. Присутствие бывшей хозяйки госпиталя они восприняли как угрозу своему личному благосостоянию и сочинили письмецо в ЧК.

* * *

Анна Вырубова нашла большевистскую тюрьму лучше застенков Временного правительства. Здесь и кормили лучше, и чище было, и не так издевались, только расстреливали здесь чаще. Соседями по камере Анны были баронесса Розен, хорошенькая госпожа Сенани, Варя-налетчица и Стеша из "гулящих". Стеша с Варей постоянно дрались и по ночам пытались удушить друг друга подушкой. Потом баронессу и госпожу Сенани расстреляли, а гулящую Стешу выпустили на волю, как "социально близкий элемент". А затем неожиданно выпустили Вырубову, ничего не объяснив.

Зиму 1919 года она прожила тихо. Часто ходила молиться в лавру, заходила домой к отцу Иоанну Кронштадтскому. А летом Анну снова арестовали.

– Долго ли меня здесь продержат на сей раз?
– покорно спросила Вырубова.

– Здесь не держат, здесь расстреливают или отпускают, - улыбнулся ей чекист.

Но вместо допроса о бомбах и контрреволюционной агитации Анне неожиданно принесли ее же фотоальбом и попросили рассказать, кто изображен на той или иной фотографии.

– Ты смотри, какие миленькие!
– сказал чекист, с явным интересом рассматривая снимки уже расстрелянных великих княжон.

После этого совместного просмотра альбома Анну отпустили, чекист галантно подвез ее до дому на казенной машине.

* * *

22 сентября Анна пошла молиться в церковь, припозднилась и заночевала у знакомых. Когда она с утра пришла домой, дверь ей открыла испуганная мать, а за спиной у нее торчали два штыка. Оказалось, что за Анной Вырубовой снова пришли двое из ЧК и просидели в засаде всю ночь. Анна уже привычно собралась в тюрьму. В коридоре ЧК ей пришлось прождать почти весь день. Тут же был мальчик лет двенадцати, худенький, болезненный, он укачивал на коленях маленькую сестренку.

– Идиот, - презрительно кивнули на него конвоиры.

Анна погладила мальчика по голове, он, похоже, действительно был слабоумным.

– Выпустят ли меня?
– спросила его Анна.

Мальчик поднял на нее ясные лазоревые глаза.

– Если Бог простит, выпустят, если нет, то не выпустят.
– Слова блаженного звучали бы вполне разумно, если бы главный чекист был богом.

Но он был, в представлении Анны, чертом, исчадием ада.

– Вырубову в Москву!
– распорядился он.
– К Дзержинскому.