Чтение онлайн

Вот теперь её лицо изменилось. Совсем немного. Но мне хватило. Она действительно шла за мной. Не по приказу или по заранее составленному плану, а сама. В состоянии боли, злости и отчаяния.

Это объясняло многое. Но не всё.

— Будь умной самочкой, — сказал я тише. — Побереги свою шкурку. Расскажи, на кого работаешь. И главное — кто из команды выдал местоположение планеты Земля?

Она смотрела на меня долго. А потом произошло любопытное. Маррия изменилась, посадка изменилась. Плечи расправились. Голова чуть повернулась. Рука легла на подлокотник.И передо мной вдруг оказалась не пленница, не испуганная самка и не случайный свидетель.

А женщина, которая решила торговаться. Я едва удержался от улыбки. Вот значит как. Она не просто защищалась. Она играла.

На Земле, судя по всему, самок не берегли с рождения, как у аситинов. Их не растили в защищённых бростах. Не ограждали от грубости, политики, угроз и мужской жестокости. Они учились выживать сами.

И эта выучилась хорошо.

— Я не намерена что-либо обсуждать, пока мне в письменном виде не предоставят гарантии моей безопасности, — сказала она. — А также беспрепятственную возможность общения с астниерой капитана тар Драста. Без свидетелей.

Вот теперь я улыбнулся. Медленно. Внутренне.Наружно позволил себе только приподнять уголок губ.

Она думала, что загнала меня в угол. Нет, маленькая тьера. Ты просто нашла себе занятие, чтобы не развалиться. И я позволю. Пока позволю. Потому что самки, выращенные в безопасности, плачут, когда страшно. Самки, лишённые безопасности, начинают торговаться.

Любопытное отличие. И опасное.

— Я не могу вам ничего обещать, — ответил я. — Я не распоряжаюсь судьбой самки, находящейся под протекцией расы аситинов.

Она улыбнулась. Добро.Терпеливо и так фальшиво, что я почти восхитился.

— Ничего. Я подожду.

Да, подождёшь. И будешь думать, что выиграла время. А я за это время узнаю, как много ты скрываешь. И сколько в твоих словах правды. И почему при виде астниеры капитана ты пахла не страхом разоблачения, а потерей.

Но сейчас я не стал её ломать и напоминать об окровавленном теле. Не стал спрашивать, кем ей была эта Анна. Пусть держится за свою маленькую победу.

Иногда, чтобы самка не разбилась, ей нужно дать иллюзию контроля. А иногда — действительно дать контроль. Хотя бы на несколько мгновений.

— Хорошо, тьера, — сказал я мягко. — Подождём.

Глава 17. Переговоры у операционного стола

Долго ждать не пришлось. Буквально через пятнадцать минут молчаливых гляделок в комнату вошёл свёкор моей подруги. Да, именно так я его мысленно и обозначила: свёкор Аньки. Капитанов папенька. Хозяин дома, броста и, судя по выражению лица, половины моей будущей мигрени.

— Пройдёмте, — сказал он.

И я пошла. А что мне оставалось? Устроить забастовку? Привязать себя к ножке дивана? Закричать: “Я требую адвоката, консульство и нормальный чай”?

Варианты, конечно, хорошие. Но не в доме, где стены открывались сами, мужчины были размером со шкаф, а слово “самочка” звучало чаще, чем “здравствуйте”.

Пока шагала следом, пыталась понять, куда меня ведут. Ответ получила быстро.

В лабораторию. Точнее, в то, что здесь, видимо, считалось операционной. У нас подобное помещение вызвало бы у санэпидемстанции нервный тик, инфаркт и желание немедленно написать диссертацию о нарушениях стерильности.

Операция шла полным ходом. И меня поставили смотреть. Вот просто подвели почти к столу, где лежала Анька, и оставили рядом.

Спасибо, господа нелюди. Очень трогательно. Экскурсия “Как мы спасаем вашу подругу и одновременно вытаскиваем из вас информацию” началась без предупреждения, бахил и моральной подготовки.

Если честно, возмутиться хотелось сразу. Кто проводит допрос во время операции?

Кто?

Хотя… если подумать, ход был гениальный. Поставь человека рядом с тем, кого он любит, покажи вскрытую грудную клетку, чужие руки, чужие приборы — и спрашивай. Врать красиво не получится. Манипулировать не получится. Держать лицо тоже проблематично.

Пять баллов за креатив. Ноль — за человечность. Я стояла и смотрела.

Анька лежала неподвижно. Рыжая, бледная, изрезанная, чужая и всё равно моя. Такая моя, что сердце ухнуло куда-то в живот и осталось там лежать тряпкой.

Шинфар работал быстро. Очень быстро.

Никакой суеты, никакого “зажим!”, “тампон!”, “где анестезиолог, мать вашу”. Он и ассистенты двигались так слаженно, будто у каждого было по отдельному мозгу, но управлял ими один общий демон медицины.

Сотни тончайших зелёных нитей тянулись к раскрытой грудной клетке. Они потрескивали, вспыхивали, расползались по тканям и делали то, что мой земной мозг отказывался называть медициной.

Больше похоже на магию. Или на ремонт очень дорогого биологического механизма. Я, как старшая медсестра, должна была ужаснуться.

Я и ужаснулась. Но профессиональная часть меня всё равно встала рядом, надела воображаемые очки и начала придираться:

Поле открытое. Посторонние в помещении. Инструменты непонятные. Где монитор? Где сатурация? Где нормальные показатели? Почему никто не кричит “давление падает”? Почему я вообще здесь стою?

— Вы знаете, кто это? — тихий голос над ухом заставил меня вздрогнуть.

Вот. Началось. Допрос у операционного стола. Программа вечера: сердце, шок, психологическое давление и, возможно, чай без сахара.

— Д-да, — ответила я автоматически.

И тут из металлического контейнера достали сердце. Веркино. Я узнала бы его из тысячи. Хотя звучит это глупо, конечно. Сердца не носят бирки “от лучшей подруги, обращаться бережно”. Но я знала. Просто знала.

Грудь сдавило. Вера. Моя Верунь. Мягкая, добрая, вечная “Маш, ну не ругайся”. И вот теперь её сердце лежало в чужих руках, в другой галактике, над телом нашей Аньки.

Если у Вселенной есть чувство юмора, то оно чёрное, мерзкое и явно работает без выходных.

— Откуда вы её знаете? — спросил свёкор Аньки.

Я бы ответила сразу, честно. Наверное. Но в этот момент из груди Насти извлекли то, что раньше заменяло ей сердце. И я зависла. Нет, правда.

Я видела многое. Реанимацию, травмы, кровь, стариков, которых жизнь уже отпустила, а родственники ещё держали за пятку. Но это…

Чёрный суррогат. Переплетённый проводками, трубочками, мутными прожилками. Нечто среднее между органом, прибором и техническим кошмаром из гаража безумного изобретателя.