Чтение онлайн

— У Моны мигрень, она выпила чаю и легла, — сообщил нам Алек, на мгновение выйдя из интеллектуального транса, навеянного чисткой баклажан.

— А барышня Габи?

— Это вы должны нам сказать.

Смущенно покашляв, я продолжал эксперимент с картошкой.

— Я ее не видел, — деликатно посмеиваясь, продолжал Мирча, — вероятно, спит, вчера она казалась довольно-таки усталой. Такой уж он нежный, впечатлительный, этот женский пол…

— Студенты — что им сделается? — целый день в гостях, — сказал Алек, растерянно оглядываясь.

— Вот вам тупой нож, господин Алек. Их нужно осторожно измельчить, потом растереть с подсолнечным маслом, добавить луку и выйдет такое — сама мадам Мона вас похвалит…

— Она не переносит лук… Иногда я думаю, что если бы я был помоложе… — начал тоном исповеди Алек, перемешивая темно-зеленую пасту. — Чего там! Женишься — забот не оберешься… Попробуйте, пожалуйста, — обратился он ко мне, — вроде бы здесь чего-то не хватает.

— Соли, — сообщил я ему. — Да уж, каждое положение имеет свои светлые и темные стороны…

— Димок уехал в Мангалию, охотиться за «красотками» —… у него такой язык, moncher… Барбу совершает романтическую прогулку по взморью…

— Бросьте, разве у нас, холостяков, нет своих неприятностей? Один-одинешенек, не с кем словечком перемолвиться, свежую мысль обсудить…

— Готов супчик, ребятки? — сунула голову в дверь Олимпия. — Давайте поскорее, а то мы голодненькие…

В результате Алек удалился со своим салатом, на который поглядывал с оправданным сомнением, Пырву, смущенно улыбнувшись, также ретировался, а в кухне поднялся шум, какой бывает в улье, когда матка дает рою самые противоречивые указания. Несомненно, россказни про трутней — это гнусная ложь, распространяемая какой-нибудь пчелой-феминисткой!

— Прекрасно, ребятки! — заявила, наконец, Олимпия. — Картошку пожарим на обед…

Я обессиленный опустился на стул; АБВ спокойно мыл свои рабочие инструменты.

— Олимпия, дорогая, как ты думаешь, не приготовить ли мне на обед кабачки в сметане? — спросил он с вдохновенным лицом.

— Да брось ты эти кухаркины замашки! Ты меня злишь.

— Дружище! — начал он монотонно, словно читая какое-то объявление. — Ведь моя роль при тебе — совершенно исключительная. В конечном счете речь идет о наблюдении над твоей деятельностью… Remember [25] Джиби… Вот если бы, — продолжал он слегка заговорщическим тоном, — ты не нашел здесь комнаты, и операцией руководил я, по своему методу… Тогда не было бы этих дурацких безрезультатных метаний.

— Интересно, что бы ты стал делать? Накинулся бы на них с палкой?

— Не груби, — вдруг вмешалась Олимпия, почуяв проснувшийся в ней дух солидарности, — Аби не агрессивен!

— Хорошо, оставайся со своим неагрессивным муженьком, наденьте на головы венки и пойте гимны богу Солнца… А в перерывах, капитан, все же последи за двором… Я еду в Констанцу. Адио!

Краски Констанцы напоминали колорит — или, точнее, отсутствие колорита в черно-белом кино: небо было серое, улицы серые, люди серые, а мое не менее мутное душевное состояние вполне соответствовало этой тоскливой атмосфере — как в стихах Баковии.

— Есть что-нибудь новенькое? — спросил меня Шербан, когда я вошел в его кабинет.

— Я хотел спросить вас о том же.

— Я поднял личные дела… Из сельскохозяйственного кооператива, в котором работал Петреску, — ничего интересного. Из деревни… ничего нового. Более чем ясно, что сельских жителей следует исключить.

Я пожал плечами и устремил взгляд в потолок, давая понять, что один лишь господь бог может быть в этом мире уверен в своих предположениях.

— А у вас? — спросил он меня чрез несколько секунд.

— Реакция нескольких отдыхающих в доме Петреску на мое упоминание о Тырговиште и Вылсане была очень странной.

— Объяснение вы найдете в карточках. Почти все они…

— Дайте мне прочитать самому.

Оставшись один на один с машинописными страницами, я жадно накинулся на них.

Начал я с тех, которых считал наиболее живописными фигурами двора, — со студентов Влада и Даны. У обоих — блестящие характеристики по линии Союза коммунистической молодежи и Ассоциации студентов: высокие оценки, чувство товарищества, безукоризненное выполнение поручений. «Их бескомпромиссность — это скорее обычное состояние духа молодых Людей, уверенных в том, что все начинается и кончается ими, что все люди, имеющие более двадцати пяти лет — дряхлые старики». После того, как у меня с души свалился и этот камень — я боялся, как бы они не оказались заражены каким-нибудь декадентским микробом, космополитизмом или еще чем-нибудь в этом роде — я перешел к следующей в списке ведущих — к Габриэлле Попа.

32 года. Преподает музыку в сельской школе, поблизости от Бухареста. Брак, в который она вступила на первом курсе института, печально завершился, через шесть лет, разводом. Хорошая профессиональная подготовка, активное участие во всех мероприятиях, организуемых партбюро и отделом народного образования. Мнения сотрудников расходятся: мужчины, как всегда более романтичные, называют ее «ангелом», женщины видят этого ангела скорее в черном свете. Показания соседей свидетельствуют о тихой, спокойной жизни: сердечное отношение к людям, участие в субботниках, всегда своевременно вносимая плата за коммунальные услуги, наконец, маленькие знаки внимания, укрепляющие социальное положение человека в кругу соседей. По необъяснимой случайности день 23 октября 196… года — когда произошло нападение в Вылсане — был особо важным для Габриэллы: в этот день она сдавала госэкзамен.

Следующие… Семейство Цинтой!

Панделе Цинтой — беспокойная судьба. Зоотехнический техникум, удачный старт, поддержанный соответствующей конъюнктурой, — и он оказывается директором фермы «Борцешть», которую с энтузиазмом приводит — всего за несколько лет — к полному развалу. Не теряя присутствия духа, начинает все сначала, приобретая дополнительный «козырь» — диплом Экономического института, оконченного заочно. В настоящее время работает в Министерстве сельского хозяйства, очень успешно проявляя себя по профессиональной и политической линии. Единственное, что ему ставят в вину, — это чрезмерное использование в повседневной речи лозунгов предшествующей эпохи. Как и другие люди 50-х годов, Панделе принял чудо за реальность. Но так как чудеса никогда не длятся слишком долго, Цинтой нашел в себе силы вернуться к реальной действительности и стать хорошим специалистом. Милика Цинтой, девичья фамилия — Оанча, — была воспитательницей в Борцешть, где и познакомилась со своим будущим мужем. Ведет однообразное существование на трудном поприще супруги; уже четыре года назад вышла на пенсию по болезни. Теперь можно понять, реакцию супругов Цинтой на мое упоминание о Тырговиште и Вылсане. Борцешть — это село неподалеку от Вылсана, а двенадцать лет тому назад Панделе еще был там директором. Следующие!..

Семейство Василиаде.

Александру Василиаде, для близких Алек, — инженер. После нескольких неудач, объяснимых скорее «личным делом», чем отсутствием способностей, Алек с успехом поступает в Политехнический институт и окончив его, распределяется в 1959 году в Тырговиште. Несколько лет ведет растительное существование, пока в его жизнь — громом среди ясного неба — не врывается Мона Боздоча, — жительница города Плоешть, чертежница того предприятия, на котором работал Алек, женщина красивая, но «беспринципная», как говорят злые языки. Неизбежная драма в семействе Василиаде: «это мезальянс!» — восклицает папа, полковник в отставке; «как можешь ты, Василиаде, жениться на какой-то Боздоча?» — вопрошает мама, «мадам полковница» (информация дана одним из двоюродных братьев Алека, который и теперь, через столько лет после «печального события», не может простить, что он изуродовал одну из ветвей генеалогического дерева Василиаде). Со временем драма иссякает — вероятно, в силу неожиданной смерти мадам и месье полковника, наступившей через несколько месяцев после того, как молодой Василиаде совершил счастливый шаг. Надежды, связанные с Моной, оправдались скорее, чем кто-либо мог ожидать: через несколько месяцев Алек превратился в прекрасную и преданную «идеальную супругу» (оценка, данная несколькими доброжелателями, бывшими сотрудниками Алека). Молодая Пара ведет мирное существование примерно до 1968–69 годов, когда — снова гром среди ясного неба! — Мона оказывается замешанной в огромном — разумеется, но размерам городка — скандале: она была посредницей при продаже картин, которые оказались фальшивыми. Алек, не в состоянии пережить тот факт, что честь фамилии Василиаде оказалась запятнанной, решается на переезд в Бухарест. Снова тихое существование. Алек — строгий, сдержанный в отношениях с товарищами, но трудолюбивый работник и блестящий профессионал; Мона, перепробовав целый ряд специальностей и остановившись на чем-то среднем между домохозяйкой и художницей-модельером, периодически разъезжает по стране, результатом чего оказывается то икона на стекле, то какое-нибудь медное чудо, то… Странно: благодаря неожиданной метаморфозе главным снобом в семье становится именно она, и теперь усердно трудится над генеалогическим деревом Василиаде.

Мои размышления, в ходе которых я пришел к выводу, что Тырговиште оказалось гиблым местом для гостей Петреску, были прерваны тихим стуком дверь.

— Товарищ каштан… к телефону… Бухарест! Товарищ полковник Банчу!

Человек был красен, как свекла, и задыхался. Неужели слава Джиби внушала такое почтение даже и сотрудникам в Констанце? Или он просто спешил, чтобы передать мне известие?..

— Товарищ капитан, — послышался в трубке высокий прокуренный голос моего начальника. — Что там происходит? Разве это я должен звонить интересоваться или это ваша обязанность?