Чтение онлайн

Мне страшно думать, что будет тогда.

Меня трясёт от холода и ужаса. Зажмуриваюсь, вспоминая все известные молитвы. Это сейчас единственное, что мне остаётся.

— Мамочка, папочка, — всхлипываю я, — помогите нам оттуда, — шепчу в отчаянии, глядя на чёрное ночное небо. — И Дима… Ты ведь теперь с ними? И знаешь, как ты виноват перед сыном. Ладно я, но его защити! Ты ведь обещал!

Конечно, ответа нет. Меня сотрясают рыдания. Поднимается ветер, жалобно завывая вместе со мной.

Постепенно слёзы заканчиваются. И силы тоже.

Прижимаю сыночка покрепче к груди, прикрываю себя и Темочку пледом, пытаясь хоть немного согреться.

Глаза устало закрываются. И я проваливаюсь в тревожный сон, где меня снова преследуют чёрные тени.

Просыпаюсь, когда уже совсем светло. И… тут же замираю в ужасе, потому что где-то рядом слышу голоса.

Прислушиваюсь. Страх отпускает, когда я слышу детский смех.

Дети… Это точно не могут быть мои преследователи. А рядом с детьми наверняка должны быть родители.

— Помогите! — кричу хрипло. — Ау!

Голос не слушается, в горле сухо. Громко крикнуть не получается, но я пробую ещё раз, и ещё.

Через несколько минут я слышу шаги и незнакомую речь. Из-за деревьев ко мне навстречу выходят два чумазых пацанёнка лет десяти.

Цыганята! — вдруг понимаю я.

— Мальчики, здравствуйте, — пытаюсь выдавить улыбку, чтобы не напугать их. — Вы меня понимаете?

Настороженно кивают.

— Вы из табора? Это где-то рядом? — спрашиваю с надеждой.

И снова получаю положительный кивок.

Господи, слава богу! — хочется закричать мне.

— Скажите, вы знаете Сабину?

Молчат, хмуро переглядываются. Я забираюсь под блузку рукой, достаю кулон, который мне дала цыганка. Теперь он — моя последняя надежда.

— Вот это, — показываю кулон детям. — Вы можете отдать это Сабине и передать ей, что мне очень нужна помощь. Пожалуйста. Я вам заплачу.

Дети смотрят на меня с сомнением. Тот, что постарше, забирает у меня кулон.

— Пожалуйста. Я вас очень прошу. Сделаете?

Кивают и пускаются наутёк.

А я остаюсь одна. В полной растерянности. Выполнят ли они обещание или просто заберут себе кулон и забудут про нас? Это ведь цыгане, разве можно им верить?

Цыгане, Агния, и что? Значит, не люди. Вон, тебя предали все, а цыгане помогли. Так что… не суди прежде времени.

Я жду и жду. Но никто ко мне не приходит. За это время я успеваю оторвать от длинной юбки кусок ткани и перетянуть опухшую ногу. Но легче от этого мне не становится. Идти я всё равно не могу.

Надеюсь, это хотя бы не перелом.

Солнце уже высоко, значит, скоро полдень. Снимаю с Артёма грязный памперс, менять мне его не на что. И даже влажных салфеток нет, чтобы обтереть ребёнка. Вытираю малыша ещё одним кусочком ткани, пеленаю кое-как. Что делать дальше, я просто не представляю.

И лобик у малыша, мне кажется, снова горячий.

Изо всех сил стараюсь не паниковать, но это сложно. Вдруг слышу где-то далеко лай собаки. Ужас снова накрывает с головой. Это меня ищут? С собаками?!

Прижимаю Артёма к груди, зажмуриваюсь, потому что понимаю. Это конец.

Нужно бежать отсюда, хотя бы ползком. Уже собираюсь с силами, чтобы сорваться с места, но тут из-за деревьев ко мне выходят двое мужчин и те самые чумазые мальчишки…

И вот мы в таборе… У мужчин, которые пришли мне на помощь, были носилки. Иначе я бы не добралась сюда. Уверена, это высшие силы привели ко мне этих людей. Когда мы уже покидали лес, я отчётливо слышала приближающийся лай собак. И если бы ещё немного, думаю, мы бы с Артёмом последовали за Димой и Яром.

А сейчас я лежу на старенькой кровати в маленькой, бедно обставленной комнатушке.

Табором оказалось поселение на окраине города. Своеобразный посёлок. Здесь несколько десятков домов. Есть совсем покосившиеся хижины, а есть и вполне зажиточные крепкие строения. На улице гуляет много детей. Тут же бродят куры, утки, козы с козлятами.

Меня принесли в один из старых, покосившихся домиков. Встретила нас немолодая, хмурая цыганка. Она что-то гневно выговаривала мужчинам на своём языке. Нас она явно была не рада принимать в своём доме, и о чём-то ругалась с мужчинами. Несколько раз я уловила имя Азалья и Сабини. Но смысл всего сказанного не поняла.

В итоге цыганка всё же распорядилась оставить нас с Артёмом в своём доме.

— Есть иди, — бросает мне, отодвинув шторку, которая прикрывает вход в мою комнату.

Пробую встать. Но нога опять простреливает такой болью, что я со стоном заваливаюсь на кровать.

— Ай, — отмахивается цыганка. — Жди.

Минут через пять ставит около моей кровати покосившийся стул, а на него тарелку супа и пару кусочков хлеба.

— Спасибо, — шепчу благодарно.

— Деньги есть? — стреляет пронзительным взглядом женщина.

— Есть, — киваю. — Я заплачу.

Достаю из-под подушки пакет, который мне отдал Яр. Извлекаю оттуда купюру. Здесь только пятитысячные. Других нет. И пачка там приличная.

Подаю цыганке и замечаю, как загораются её глаза.

Но тут штору на двери отдёргивают, в комнату входит ещё одна цыганка. Сразу видно, совсем другого полёта. Одета дорого, ухожена, хоть и немолода.

— Зулейка, верни, — говорит на почти чистом русском языке строгим тоном.

Зулейка смотрит исподлобья, поджимает недовольно губы, но возвращает мне купюру.

— Не надо, — отдаю назад. — Это за еду и помощь.

— Что ж, — усмехается женщина. — Твоё право. Как тебя зовут?

— Агния.

— Откуда у тебя это? — поднимает перед моими глазами кулон.

— Это мне Азалия дала. Мы с ней лежали в детской больнице, в одной палате. Она просила передать его Сабине. Сказала, что та сможет помочь.

— Сабина — это я, — кивает женщина. — Что ж. Раз Азалия так сказала, мы поможем. Деньги больше никому не давай. Тебя сейчас заберут в мой дом.