Чтение онлайн

«Лап, мне надо тебе признаться», — оставляю и решаю перечитать нашу переписку. Может, лучше сразу написать всё целиком? Нет, мне надо сказать это по фейстайму, чтобы видеть его реакцию.

Чем дальше листаю переписку, тем быстрее тает моя решительность. Пересматриваю свою галерею, целую его фотографии и понимаю, что не могу. Не сейчас.

Без этой? — отправляю Платону вместе с селфи в своих самых соблазнительных трусах.

Удовлетворённо смотрю на хорошо получившуюся попу, чувствую себя нашкодившей девчонкой, убираю телефон под подушку и засыпаю в предвкушении его ответа.

Просыпаюсь раньше будильника и, не до конца раскрыв глаза, шарю рукой в поисках телефона. Вижу заветное уведомление в мессенджере и, дрожа от ожидания, открываю.

Видео. Тяжёлое. Загружаю, нажимаю на «плей» и от шока открываю рот.

— Отчитываюсь, — пишет Платон к видео, в котором мастурбирует на моё вечернее селфи.

Я никогда в жизни дикпик-то не получала, а тут такое…

Сказать, что я в шоке, не сказать ничего. Моё недоумение постепенно сменяется любопытством, и я уже без стыда увлечённо слежу за его движениями и даже включаю звук погромче. Его рваное дыхание возбуждает меня намного больше изображения, и я чувствую разливающийся по всему телу жар. Мои руки непроизвольно начинают кружить по телу, сжимаю грудь, неторопливо скольжу правой ладонью по животу и неотрывно смотрю на дисплей. Избавившись от стыда, понимаю, что меня будоражит всё: его дыхание и сдержанные стоны. Его кисть с выпуклыми венами, тёмно-розовая крупная блестящая головка. Член, увитый венами с явно голубой кровью и , как ни странно, моя аппетитная попа на большом экране айпада. Мне явно передаётся его вожделение, и я чувствую неописуемый восторг.

Касаюсь себя, пытаюсь воспроизвести технику Платона и подстроиться под его темп, синхронизироваться. Так приятно…

Ох… Хочу также в реальном времени. Стимулирую себя, тяжело дышу, закусываю губу и замираю, когда наблюдаю его финиш. Белая густая сперма начинает обильно заливать мою попу на айпаде. Он что, заснял это в замедленной съёмке? Глаз оторвать не могу. Вот это фейерверк в мою честь! Закрываю рот ладонью от стыда и восторга и поверить не могу, что мне настолько зашло такое извращение…

«Развратница ранхигсная», — всплывают в голове его слова. О, месье Пастернак, как вы правы…

Я возбуждена настолько, что у меня по бёдрам течёт смазка. Отматываю видео на начало кульминации и возвращаю руку к горячей влажной плоти. Очерчиваю клитор, удовлетворённо прикрываю веки, погружаясь в свои ощущения, и матерюсь в голос, когда меня отвлекают и сбивают весь настрой вмиг.

Натягиваю пижамные штаны, чувствуя жутчайшее давление внизу живота, блокирую телефон и, зло шлепая по полу, иду проверить, кому пришло в голову трезвонить мне в звонок без пяти семь утра.

Подбегаю к домофону и встряхиваю головой от неверия.

— Алина? — Раскрываю в шоке дверь.

Алина закатывает чемоданы в квартиру и кидается на меня с объятиями. Всхлипывает и дрожит в моих руках. Понимаю, что это не сон и подруга реально вернулась.

— Аль, что случилось?

— Филипп — урод, — отстраняется от меня Алина и демонстрирует мне лицо с кровоподтёками и припухлостью.

— Он что, ударил тебя? — Сама не верю, что спрашиваю такое.

— Ударил? Избил! Отдубасил! — Завывает на всю квартиру, и я плачу вместе с ней.

Я вспоминаю наше детство, наши разговоры, мечты. Ещё год назад мы были беззаботными одиннадцатиклассницами, а теперь я круглая сирота, проживающая чужую жизнь, а Алину бьёт какой-то лягушатник курчавый.

— Как? Почему? — Утираю слёзы и себе, и ей.

— Сделай мне чай, пожалуйста. Я умоюсь и всё расскажу, — Алина проходит в санузел, и я замечаю, что она в коктейльном платье, а не в повседневной одежде, больше подходящей для дороги.

Нет, в голове всё-таки не укладывается. Филипп поднял на неё руку! Европеец! Как так? Жуть какая! Так больно за неё, что не хочется в это верить. Пусть это будет её очередной розыгрыш, шутка, лишь бы неправда.

Шарю по полкам в поисках чего-то сладенького. Алина любит конфеты и когда страдает поглощает их тоннами.

Нахожу коробку трюфелей, которую привозил Платон, когда я болела, и ставлю перед подругой.

— Держи. Воды хочешь?

— Спасибо! — Алина выпивает стакан залпом, делает глоток чая, закидывает в рот конфету, и вижу, как обдумывает слова. — М-м-м-м. Божественный трюфель! Мы были вчера на дне рождения его друга Йонаса. А, ну я же тебе писала. Всё было хорошо, весело, а потом Фил резко изменился. Настроение упало, он стал молчаливым, злым. Я предложила поехать домой, он молчал всю дорогу, я его не трогала. Ну мало ли что? Может, на работе проблемы. И тут мы идём по скверу на нашей улице, и он начинает обвинять меня в шлюшьем поведении. Якобы я всех его друзей соблазняла. Ну, я была дружелюбна, открыта, шутила, смеялась, но никакого флирта. Просто обычная я.

— Ну да, ты всегда такая общительная.

— Да. Ты же знаешь! — Ищет во мне поддержку Аля. — И он вдруг припечатывает меня к дереву и начинает наотмашь бить по лицу. Одной рукой и второй. Оплеуха за оплеухой. Раз двадцать, Поль…

Алина срывается на рыдания и бросается ко мне. Глажу её, успокаиваю и трясусь вся от гнева и несправедливости. Хочется этого французика придушить. Урод!

— Ты написала заявление? — Тихо спрашиваю.

— Нет. Он внезапно прекратил, когда я уже лица не чувствовала. У меня всё онемело, челюсть не двигалась, я сейчас говорю, и мне больно! — Алина жалостливо постанывает. — А потом упал на колени и начал молить о прощении. Обещал, что больше это не повторится. Что он выпил лишнего и вышел из себя. Что-то на него нашло, и он обезумел. Я его простила. Якобы. Пришла домой, дождалась, когда он уснёт, собрала вещи за десять минут и сбежала. Мама всегда говорила, что есть такая категория мужчин, которые бьют и каются. И надеяться на изменения бессмысленно. Всё.

— Аль, у меня нет слов. Я в шоке…

— Знаешь, я уже недели две что-то подмечала в нём нехорошее. Думала, что наслушалась твоих рассказов об идеальном Платоне и накручиваю себя, сравнивая. Но нет, были звоночки.

— Я так тобой горжусь! Не спасовала, не вошла в позицию жертвы! Собрала вещи и свалила. Умница!

— Ну а как ещё? Думаешь, надо написать заявление? — с неуверенностью смотрит на меня.

— Ну, если ещё можно, да. Он же может быть опасен. Не для тебя, так для другой.

— Да, надо подумать, как это сделать. Может, на его работу письмо написать?

— Решим, — уверенно заявляю. — Я посоветуюсь с Платоном. Он в таких вещах отлично разбирается. А как ты так быстро добралась?

— Повезло. Был последний поздний рейс лоукостером на Ереван, пересадка сорок минут и в Москву сразу. Правда, все деньги ноябрьские потратила. Но что-нибудь придумаю, на пуховик у папы попрошу.

Киваю и тяжело вздыхаю. Не могу на Алино лицо смотреть. Утреннее мрачное небо с каждой минутой становится яснее, и на свету её лицо выглядит ужасно. Отвожу глаза, чтобы не показывать ей свою жалость. Она отлично держится и раскисать не должна.

— Спать хочешь?

— Ни в одном глазу. А ты чего? — Высмаркивается и промакивает слёзы.

— Ну я в академию собиралась. Теперь не знаю. Всё от тебя зависит, — боюсь сейчас эту тему поднимать, но Алинино возвращение всё меняет.

— Собиралась? Иди. Мне надо вещи разобрать. Надо съездить домой, там ещё много осталось. Надо курсы по вождению найти, загружу себя и забуду обо всём, как о страшном сне.

— Правильно! Молодец!

— Польк, — проницательно смотрит на меня Алина. — Ты переживаешь, что я тебя подведу? Я не подведу. Все наши договорённости в силе. С меня сотка и квартира. С тебя сессия.