Чтение онлайн

Ключик, между прочим, торчал из замка зажигания, и я знал, как его повернуть, и я прекрасно вожу машину, и некоторое время мой взгляд мечтательно покоился на ключе зажигания.

Леля вдруг проговорила тихонько:

— Взять бы да уехать в поле, а там убежать.

— Зачем в поле? Два километра до шоссе, а там — автобус до Самбора.

— Можно и до самого Самбора, — быстро развивалась моими товарищами по несчастью веселая эта тема.

— Представляю, как вытянулась бы рожа у шофера.

— Пришлось бы ему добираться до Самбора кое-как.

— На автобусе.

— Это была бы великолепная месть.

Толпа расступилась бы перед движущейся машиной (это уж думал я, ощутив в себе нездоровый зуд перекинуться на шоферское сиденье). И никто бы не успел опомниться. Получилось бы, как в заправском приключенческом фильме. А главное — наказать шофера. О, это было бы ярчайшее мгновенье в моей жизни.

Но это было бы (соображал я, несмотря на жару в машине) уже настоящее преступление, а не тот вздор, который только кажется преступлением этим, почему-то таким злым, а в сущности, достойным сочувствия и даже сожаления, людям.

Как в острой шахматной партии сознание быстро просчитало возможные варианты, и гроссмейстер удержался от решительного хода, который вызвал бы взрыв аплодисментов в зрительном зале и сразу изменил бы весь ход игры, но который в печатных комментариях потом украсился бы, вероятно, тремя вопросительными знаками. Или тремя восклицательными знаками? Этого сейчас не мог бы сказать никакой гроссмейстер, потому что никто не мог знать самого главного — как будет развиваться (в отличие от умозрительных вариантов) сама игра.

Между тем уже в следующую минуту можно было пожалеть, что гроссмейстер не сделал своего сногсшибательного хода. Шофер пошушукался с мужчинами, протиснулся сквозь толпу и потребовал, чтобы мы с ним рассчитались и отпустили его.

Мы могли не рассчитываться и не выходить из машины. Может быть, нас не стали бы вытаскивать силой. Но в машине было так душно и жарко, так осточертело в ней, что захотелось хоть какой-нибудь перемены. Да и не повез бы нас шофер все равно. Да и противно было бы ехать с ним. И что же нам, оставшимся без машины, было бы делать, как не идти к шоссе, к автобусной остановке? Эта возможность представилась так ярко, что я отдал шоферу пятерку, и он сейчас же уехал.

Как обманывает нас жажда хоть каких-нибудь перемен. Думаем, хуже не будет, думаем — хуже некуда и всякая перемена — к добру и к лучшему. Но перемена происходит, и вскоре прежнее «хуже некуда» положение начинает казаться едва ли не утраченным раем. Машина уехала, и мы остались беззащитные, словно голенькие, посреди возбужденной толпы. Мы были окружены и стиснуты, лишены свободы, задержаны.

«Обыскать, обыскать», — слышалось в общем неразборчивом гаме. Сейчас и правда начнут обыскивать, выворачивать карманы, трогать руками. А там ничего не стоит дернуть на мне воротник рубашки, задеть локтем по носу, и если я не сдержусь и отвечу, хотя бы тем, что толкну, то спровоцируется драка, результат которой нетрудно предугадать. Нас просто затопчут. Исцарапают, окровенят. В том числе и находящееся, так сказать, на нашем попечении и на нашей с Колей ответственности прекрасное лицо Лели.

Бояться обыска как будто не было причин. Правда, следя за предметами, уплывшими через окно машины, я не заметил фарфоровой мадонны, и можно было предполагать, что она все еще прячется где-нибудь в Колиных карманах. В руках он держал только нелепый округлый газетный сверток. Перед тем как взять такси (господи, какое было блаженное и беспечное утро у этого дня!), мы зашли на базар. В числе другого мы купили там молодых стручков гороха, которые лущили, пока ехали в машине, но весь горох не съели, и теперь Коля терзал и мучил в руках измятый, округлый, прорвавшийся во многих местах газетный сверток. Можно представить себе нашу историю, снятую в кино, и тогда — выразительная кинематографическая деталь: только горох рассыпанный и растоптанный обозначал бы, когда все разошлись бы по домам, место нелепой драмы.

Доставая снова носовой платок, я обнаружил вдруг в кармане злополучную ложечку. И деть ее уже некуда. Ничтожная латунная ложечка, пустяк и ноль. Но каково тебе будет, когда обнаружат ее у тебя в вывернутом кармане. И все увидят, что ты ее прятал и не хотел отдавать. Тогда убеди их попробуй, что она пустое место и меньше пустого места. «А зачем же взял?» — вправе спросить они.

Говорили все одновременно, те между собой, а эти крича на нас. Толпа перемешивалась. Одни, накричавшись, перемещались на окраину толпы, другие оттеснялись, третьи выходили вперед, то есть в середину круга, поближе к нам. Для нас это были общий гомон и общая пестрота, но все же можно было выделить несколько четких кадров.

Старик-пономарь, видя, что его дело на верном пути и что он сумел зажечь и раздуть, теперь поутих и несколько стушевался.

Парень с велосипедом, с отлого высовывающимися из маленького рта желтыми, редкими резцами. Он больше других тянул руки к нам, хотя пока и не дергал еще за одежду.

Другой парень, тоже с велосипедом, какой-нибудь там студент на каникулах. Он лучше других понимал всю курьезность нашего положения, но и весь его драматизм, и откровенно наслаждался нашей беспомощностью. Я попробовал заговорить с ним в доверительном тоне, но он только рассмеялся мне в лицо.

Молодая женщина в домашнем фланелевом халате с ребеночком на руках. Ее лицо могло быть приятным и даже красивым, если бы его не искажали теперь жестокость и злоба. Особенно зло она наскакивала на Лелю. Леля потом находила в этом какой-то фрейдистский момент и была уверена, что муж не любит эту женщину, а возможно, и бросил.

Пожилая женщина, чтобы не сказать старуха, закатанные выше локтей рукава трикотажной, некогда красной, а теперь полинявшей кофты, обнажают сухие костлявые руки, которые и тряслись угрожающе перед нашими лицами. Если бы дошло до вцепления в волосы, то в волосы (сначала в Лелины, вероятно, льющиеся дождем) вцепились бы первыми именно эти старушечьи, костлявые, но и железные пальцы.

Женщина в зеленом платье, с гладко зачесанными темными волосами, производящая впечатление сельской интеллигентки (учительница?), успокаивала меня, стоя рядом:

— Они же не понимают. Их самих не пускают в эту церковь, вот они и злятся. Накопилось на душе, надо на кого-нибудь выплеснуть.

Мужчина лет сорока, сутуловатый, со впалой грудью, с очень худым, как бы прочерневшим насквозь лицом (чахотка?), но с большими черными печальными глазами, очень скоро сделался невольным рыцарем светлой Лели. Сначала он смотрел на нее издали, потом подошел поближе и даже стал показывать польский журнал, который держал в руках, свернутым в трубку. А именно он показывал там воспроизведенную фотографию польской актрисы, утверждая, что Леля похожа на нее. Иногда он отходил от Лели, держался поодаль, а иногда подходил совсем близко и даже становился впереди нее. Я заметил, что эти его перемещения связаны с обострениями страстей вокруг нас и с их временными затуханиями. Как только обстановка накалялась, печальный рыцарь тотчас оказывался около Лели. Вероятно, он один из всей толпы попытался бы защищать нас. Леля несколько раз угощала его черешней из кулька, который после уезда машины ей приходилось держать в руках. Но рыцарь взял за все время только две черешни.

Вдруг все головы повернулись в одну сторону, и мы увидели, что подъехала машина, обыкновенный колхозный «газик», запыленный, как все колхозные «газики».

— Голова, голова, голова! — словно ветер пробежал по толпе. Гул мог показаться злорадным — сейчас им покажут! — но мог показаться и разочарованным: интересное зрелище сейчас прекратится.

Председатель колхоза (но не председатель сельсовета, который показывал нам развалины замка) увел нас в контору, и самым ярким в этом путешествии было то, что я успел избавиться от ложечки, которая словно распухла, налилась свинцом и раскалилась, так что держать ее в кармане и дольше не было никакой возможности. Я ее незаметно выбросил на ходу, а значит, предстоит еще местным жителям уличающая нас задним числом находка.