Чтение онлайн

Иван толком не знал, что это такое, но и так было понятно — причина в травме, башку отбили так, что не помнит он нихрена, хоть караул кричи. И болит она постоянно, в ыматывает эта боль почище чего другого, силы отнимает, а иной раз так скрутит, что только обезболивающие спасают.

Никитин сам напросился помогать чем-нибудь, потому как валяться сутками напролёт без дела уже не мог. Ну, болит голова, ну что теперь? Руки-ноги целы и слава Богу.

Распоряжением начальника госпиталя, из больных Ивана перевели в санитары и оставили при лазарете. А куда его такого? Всё предыдущее — как белый лист, даже не за что зацепиться и попытаться чем-то заполнить пробел длиною в целую жизнь.

Лечащий врач тоже ничем помочь не мог. Успокоил только: дескать, стряслись мозги сильно, но серьёзных повреждений нет, дураком не станешь, не ослепнешь и парализованным не сляжешь. А остальное пройдёт со временем. Врач сразу сказал, что никаких документов не было. Мол, таких тут хватает, но они хоть помнят, какого роду-племени и откуда. В большинстве случаев сопроводительные документы из войсковых частей есть. Единицы только без всего поступают. А вот он — Коля, среди этих редких пациентов экземпляр особенный.

«На тебе диссертацию докторскую защитить можно», — сказал как-то эскулап, шутливо похлопывая Никитина по плечу.

Шутник хренов…

Никитина действительно называли Колей.

«Коля, так Коля, — подумал Иван. — Нормальное имя».

И стал отзываться на него.

Работы санитарам было много. Раненые требовали постоянного ухода. Многие поступали тяжёлы ми. Иван уже притерпелся к постоянному запаху немытых тел, к крови, к нагноившимся воняющим ранам, к бинтам, к стонам и воплям, к частым смертям. Его включили в так называемую похоронную команду. Только толку от Никитина там всё равно не было: долбить ломом мёрзлую землю под могилы он не мог — начинались тяжёлые головные боли. Поэтому помогал посильно — яму закопать, ещё чего сделать, чтоб голова не сотрясалась.

Такое положение вещей Ивана очень беспокоило. Да что там — ввергало в ужас! Кто он, откуда, как его на самом деле зовут, кем он был до войны? И самое главное — как с этим жить дальше?!

«Слава те, Господи, руки-ноги целы, — частенько думал Никитин. — А то, как посмотришь на искалеченных раненых, душа кровью обливается. Ни рук, ни ног, ни глаз… Иные вообще на полкойки. Обрубки, прости, Господи!»

Иван не пускал в себя чужие страдания — быстро понял, сгорит так в два счёта. У каждого личная трагедия размером с целый мир, вдруг рухнувший одномоментно. Всех не пережалеешь. А хоть и попытаешься, всё равно не будет у них уже ни рук, ни ног, ни глаз. И никто не ответит им на проклятый вопрос:

«Почему я? Почему…»

Один молодой пацан — по документам двадцать лет всего, а на вид старик стариком, особенно вынимал душу Ивану.

Парню разорвавшейся миной оторвало обе ноги выше колен, повредило паховую область серьёзно. Там не то что о детях, вообще о бабах думать бестолку.

Ох, и плакал он, ох кричал:

«Не хочу жить!!! Зачем вы меня лечите?! Не хочу жить!!!»

Закололи его транквилизаторами совсем. Как немного отошёл, рассказал соседям по койке, дескать, прадед в Великую Отечественную тоже обеих ног лишился. Только не помнил парень прадеда своего: тот умер ещё до рождения правнука. Спился от жизни такой.

Дед паренька тоже не помнил целым своего отца, ушедшего на ф ронт, — маленьким совсем был, а как вернулся отец, так и запомнился калекой.

Сам дед левую руку по локоть потерял перед пенсией из-за производственной травмы.

Отец безногого паренька ещё по молодости по глупости без мизинца тоже на левой руке остался.

А коляска та инвалидная от прадеда в чулане деревенского дома так и стояла. Катался на ней паренёк, когда маленький был. Вот и накликал, видать… А может, это судьба такая их роду выпала, но вроде как по уменьшающей из поколения в поколение шло, да только от прадеда к правнуку всё снова передалось.

Нашли потом того паренька повесившимся…

В изредка выдававшиеся свободные минутки Никитин искал уединения и мучительно пытался вспомнить хоть что-нибудь. А ещё он по возможности прислушивался к чужим разговорам или принимал в них участие, надеясь хоть таким способом за что-то зацепиться.

Ничего не помогало.

; Порой Иван впадал в отчаяние и, уединившись, закусив до боли губу, ненавидя себя, думал яростно:

«Вспоминай… Вспоминай…»

Та самая бабушка санитарка жалела его, приговаривая:

— Ну что ты, Коленька, что ты, касатик, изводишься? Вспомнится оно всё. Дай время!

Жалость бабушки каплями бальзама действительно снимала боль с души, но не вылечивала боль в голове, а она, проклятая, болела и болела, да ещё была пустой, как таз дырявый…

Слово «дырявый» впервые придя как сравнение с тазом, вдруг вызвало странное волнение. Но ничего более. Почему-то зрительное воображение нарисовало карточный туз. Туз дырявый. На зонах так говорят. Иван решил, что раньше ему пришлось отбывать срок. Это подтверждали и немногие наколки на руках и на груди. Ничего серьёзного, как растолковал один из раненых, шедший на поправку. Он пояснил, что сидел сам до войны. И Коля тоже из «хозяйских», по всем у видать в «мужиках» зону топтал. Такие партаки — татуировки, то есть, и таким способом делают только там.

Никитин так и сяк мусолил это в своей опустевшей памяти, но ничего не вспомнилось.

Колонну из четырёх «Уралов» расстреляли из леска, что тянулся метрах в двухстах от укатанной, скользкой колеи. Лесок и дорогу разделяло пустое, заснеженное пространство без единого кустика. Зато противоположная от колеи сторона густо заросла кустами и смешанным берёзовым и осиновым молодняком. Однако для засады она не подходила, поскольку лежала значительно ниже дороги.

Первую и последнюю машины уничтожили гранатомётными выстрелами, а центральные поливали длинными очередями. Пули злыми шершнями насквозь пробивали тенты и разбивали в щепу боковые дощатые бортики, дырявили подпрыгивающие от сильных ударов термоса и мягкими шлепками впивались в тела кричащих от боли солдат…

Е лену из кузова вытолкнул молодой парнишка, но сам выпрыгнуть не успел: громко вскрикнув, он вывалился лишь наполовину, повиснув вниз головой на заднем бортике, свесив безжизненно руки.

Женщина неловко упала на снег, ударившись левым боком так, что перехватило дыхание, рвущийся из самой души испуганный крик оборвался. О том, что она тоже кричала от страха, как и другие, Елена только сейчас поняла уголочком сознания, думая лишь об одном — спастись! Инстинкт подтолкнул в сторону кустов, и она поползла к обочине, провалилась глубоко в снег, но всё равно ползла к спасительным, как ей казалось, кустам.

Выстрелы уже смолкли, доносились только стоны раненых, рокот мерно работающего двигателя одной машины и потрескивание пламени двух горящих.