Чтение онлайн

— Куда это они? – угрюмо спрашивает эскортница.

— Зная этих двоих, искать любой темный угол, чтобы оттрахать друг друга до потери пульса, — смеется Кольт. — Но не переживай, дорогуша, я смогу тебя развлечь.

— Никто не будет никого развлекать, – строго обрывает его Линкольн, бросая кузену недовольный взгляд.

— Видите? Вот кто тут настоящий зануда. Вы с Истом идите делайте свое дело. А кто-то из нас должен разведать обстановку. Покажите мне тут все, красавицы, – говорит он, обнимая за талию двух девушек и направляется в игровую зону.

Плечи Линка напрягаются, он чувствуя себя неуютно из-за того, что Кольт остается один.

— Он взрослый мальчик, Линк. К тому же, он прав. Кому-то нужно осмотреться, – шепчу я ему так, чтобы Руби не услышала.

Он коротко кивает, затем переводит взгляд на хостес, которая расплывается в улыбке.

— Ну что, начнем?

— Веди, – говорит Линкольн, и на его лице снова появляется улыбка "золотого мальчика".

Мы следуем за Руби через лабиринты роскошного особняка, пока, наконец, не оказываемся в просторном, тускло освещенном зале со сценой. Шелковый занавес скрывает выступающих, и у меня сводит живот от мысли, в какую новую адскую западню я попал. По всему залу расставлены столы, за которыми сидят и оживленно болтают белые воротнички, их лица едва освещены мерцанием свечей.

Хостес подводит нас к нашим местам, и я радуюсь, что это уединенная ложа в углу, где нас не заметят. Линкольн садится рядом со мной, а Руби заказывает нам два джина с тоником.

— Что ж, джентльмены, на этом я вас покидаю. Просто найдите меня, если вам что-нибудь понадобится. – Она подмигивает, наклоняется и целует Линка в уголок губ.

— Кажется, ты понравился Руби.

— Ей нравится моя фамилия, – без энтузиазма отвечает он, оглядывая зал, чтобы оценить посетителей.

Я фыркаю, заметив сенатора Максвелла. Конечно, этот похотливый ублюдок тут. До сих пор не верю, что люди голосуют за этого скользкого типа. Его маленькие глазки-бусинки и брюхо напоминают мне тех педофилов из списка розыска, что вывешивает ФБР. А когда я вспоминаю, что его сын тоже завсегдатай этого клуба, к горлу подкатывает желчь.

— Глянь, кто здесь, – бурчу я Линкольну, кивая в сторону сенатора.

— Не удивлен, – отвечает он, одаривая очаровательной улыбкой официантку, которая принесла нашими напитками.

— Знаешь, когда я был здесь в прошлый раз, Томми-бой тоже был здесь. Сомневаюсь, что он приходил ради шоу, – говорю я с горечью, но Линкольн даже бровью не ведет. — Как думаешь, Кен знает, что ее жених посещает такие места?

— Это не моя проблема, – отрезает он, отхлебывая джин.

Я закатываю глаза, потому что не понимаю, как он может так спокойно смотреть, как девушка, в которую он был влюблен всю свою жизнь, выходит замуж за двуличного ублюдка.

— Может, мне стоит ей рассказать? – добавляю я.

— Сомневаюсь, что это что-то изменит.

— И что это, черт возьми, должно означать?

— Это означает, что я знаю Кеннеди. Возможно, лучше, чем она сама себя. Если она решила выйти замуж за Томаса, то у нее есть на то причины.

— Я думал, замуж выходят по любви.

— Не по моему опыту, – отвечает он с едва уловимой улыбкой.

Дерьмо. Он говорит о своих родителях, а я бы не хотел затрагивать эту тему даже десятифутовым шестом. К счастью, возвращаются Финн и Стоун. Ее щеки раскраснелись, а на лице Финна сияет глуповатая улыбка. Эти двое трахаются как кролики. Мерзость.

— Рад, что вы вернулись вовремя, – говорит Линкольн с широкой улыбкой, и все его тяжелые мысли будто испаряются.

Я завидую ему в этом.

Если его кузен Кольт умеет выключать свои эмоции так же, как кто-то выключает свет, то Линкольн мастерски контролирует каждую на своем лице. Если он хочет, чтобы вы думали, будто он счастлив, в то время как внутри умирает, – он с легкостью это изобразит. Если он ненавидит вас всем существом, но хочет, чтобы вы думали, будто он восхищается вами, – он изобразит и это.

Иногда я задумываюсь, не надевает ли он маску и перед нами. Это глупое, навязчивое чувство, но временами оно всплывает, нравится мне это или нет. Но какую бы версию себя Линкольна не выбрал, у него всегда будет моя преданность. Потому что я всегда буду на его стороне.

— Так что это за шоу? – спрашивает Стоун, хватая мой напиток и отхлебывая.

Эта девчонка чувствует себя как дома. Она понравилась мне с первой минуты. Сама себе хозяйка. Настоящая. Именно такая, какая нужна была Финну. Конечно, как и Кен, она любит совать нос туда, куда не следует. Я все еще считаю, что ей не стоило сюда приходить, но уже начинаю понимать: куда Финн, туда и она, и наоборот. Думаю, дело даже не в любви. Просто так устроены Финн и Стоун.

Не получив ответа, она бьет меня по лбу.

— Эй! – я хмурюсь, потирая ноющее место.

— Не эйкай на меня. Ты же привел нас на эту тусовку. Значит должен быть в курсе всего. Ты хотя бы спросил у Руби, какое отношение к этому месту имеет Скарлетт или Ангел?

— Нет, – бормочу я, раздраженный тем, что эта южанка оказалась расторопнее меня.

— Как думаете, нам покажут стриптиз? – спрашивает Финн, бросая взгляд на сцену.

— Сомневаюсь. Зачем просто смотреть на товар, если его можно сразу купить? – вставляет Линкольн.

— Я думала, ты говорил, что она ходит в церковь, – вклинивается Стоун.

— Видимо, я ошибался, – я закусываю внутреннюю сторону щеки.

Их домыслы терзают мои и без того натянутые нервы, и мне отчаянно хочется закурить.

Какого хрена ты делаешь в таком месте, как это, Скар?

Когда свет становится еще тусклее, и мягкий луч прожектора выхватывает центр сцены, я понимаю – ответ уже близко. Я сухо сглатываю, когда из динамиков раздается музыка. Резкие первые ноты Devil’s Playground от The Rigs мне знакомы, и, когда занавес начинает подниматься, мое сердце замирает от открывшегося передо мной зрелища.

Скарлетт стоит в сверкающем белом платье, опустив голову, сжимая микрофон, и ее чарующий, томный голос начинает петь первые аккорды песни. На ней тот же короткий белый парик, в котором она вышла из дома, глаза закрыты, пока она поет следующую строчку. Блестящие блестки покрывают ее веки, образуя крылья бабочки, и хотя длинное белое платье на тонких бретелях скрывает большую часть ее тела, свет прожекторов оставляет мало места для воображения. Я вижу каждый изгиб, округлость грудей, намек на гладкую кожу снизу. Все это доступно любому взору. Единственное, что действительно скрыто – ее руки, благодаря длинным белым перчаткам до локтей. Если бы не знал, что это та самая скромно одетая церковная мышка, которую я пол жизни избегал, я бы никогда не узнал ее. В отличие от ее мягкого голоса в церкви, здесь он чистый, хриплый, бархатный. Звук ее голоса напрямую ударяет мне в член, и, видя, как остальные посетители ерзают на местах, понимаю – на всех этих старых ублюдков она действует точно так же.

Все внутри меня сжимается, пока она продолжает петь эту мелодичную, чувственную песню. Ее соблазнительный голос заставляет нас следовать за ней в тот самый демонический мир сладких грехов, о котором она поет. А затем, на втором куплете, к ней присоединяются мужские голоса, и трое танцоров с обнаженными торсами появляются на сцене, касаясь ее, как любовники. Я сжимаю кулаки под столом, когда один из них отводит ее волосы, чтобы коснуться губами шеи. Другой медленно проводит руками по ее изгибам, а третий опускается перед ней на колени, его лицо – в считанных сантиметрах от ее обнаженной кожи. Все трое синхронно шевелят губами, подпевая, но только ее голос звучит по-настоящему. Я вижу, как ее соски напрягаются под тонкой тканью платья, когда один из мужчин прижимается к ее груди. Она проводит пальцами по его волосам, ни на секунду не сбиваясь с ритма.