Чтение онлайн

— Здесь… меньше пронизывающего холода, — выдохнула она, машинально потирая руки. — Он не любит эти комнаты. Здесь ещё пару лет назад жили мои дальние родственники.

Арсений молча кивнул. Его взгляд был прикован к ящику. Теперь, вне гипнотического влияния зеркала, страх сменился жгучим, почти болезненным любопытством. Осколок в его кармане сейчас никак себя не проявлял. Просто кусок зеркала, ничего необычного в нём он не заметил.

— Что будем делать? — спросил мужчина, и его голос прозвучал непривычно громко в тишине.

— Что в дневнике сказано, то и будем, — отрезала Полина, снова обретая знакомую ему резкость. Только теперь в ней не было высокомерия. Лишь лихорадочная решимость загнать свой страх в действие. — Ты аналитик. Читай, ищи закономерности, связи. Я… я буду чувствовать. Если начнёт «затягивать» потусторонний мир, мы сразу остановимся, — она показала мне небольшой флакончик из тёмного хрусталя, закупоренный гранёной пробкой.

Полина открыла ящик и вынула тетрадь. Кожа переплёта в жёлтом свете казалась шкурой давно умершего чудовища. Они сели друг напротив друга. Брюнетка открыла дневник на следующей, после первой, записи. Почему-то перелистнула первую, катастрофическую страницу. Арсений это заметил, но ничего не сказал.

'12 сентября 1879 года.

Второй. Купец первой гильдии, К. Терял состояние на бирже. Хранитель предложил ему неслыханную удачу в сделках. Взамен — его имя должно исчезнуть из всех контрактов, из памяти деловых партнёров. Он согласился, не колеблясь ни секунды. Залог — его перстень-печатка. Когда я взяла его, мне показалось, что на миг увидела конторы, горы бумаг… и бездну одиночества. Он не понял, что слава и забвение — две стороны одной медали. Глупец'.

— Залог, — пробормотал Арсений, записывая в блокнот, который достал из внутреннего кармана. — Личная, значимая вещь. Плата — не физическая смерть, а стирание из памяти социума.

— Не только, — тихо сказала Полина. Она закрыла глаза, положив ладонь на открытую страницу. — Тут… больше. Когда она это писала… не просто регистрировала. Отчаянно сопротивлялась. Как будто чернила жгли ей пальцы. Ненавидела каждый росчерк пера.

Полина открыла глаза и перевернула несколько страниц. Её пальцы замерли на записи, датированной несколькими месяцами позже.

'15 марта 1880 года.

Сегодня в зеркале я видела Его. Не клиента. Другого. Петербуржца. Детектива. Он рассматривает улики с видом человека, который верит только в логику и отпечатки пальцев. Он ищет. Ищет нас. Его взгляд… твёрдый. Чистый. В нём нет той жадной пустоты, что в глазах тех, кто приходит ко мне. Он опасен. Не для Хранителя. Для меня. Потому что, когда он посмотрел в мою сторону… А ведь никак не мог меня видеть! Это невозможно! Мне… мне стало страшно не за себя. Мне стало страшно за него'.

Арсений замер. В висках застучало. Петербуржец. Детектив.

— Столяров, — выдохнул он. — Пётр Столяров.

Полина посмотрела на него, и в её взгляде мелькнуло что-то вроде жалости.

— Твой предок. Она его видела. Знала, что он охотится. И… что-то чувствовала к нему.

— Не может быть, — автоматически пробурчал Арсений, но мысль уже зажглась, обрастая чудовищными подробностями. Его прадед не просто расследовал дело. Он вышел на Лауру. И между ними возникла… что? Связь? Вражда? Нечто, что заставило её, посредницу Хранителя, бояться за него?

— Читай дальше, — приказала он, и голос его сорвался.

Полина кивнула и перевернула ещё страниц двадцать, пробегая глазами по строчкам, пока не нашла то, что искала. Запись была короче, отрывистее, почерк нервным.

'10 октября 1882 года.

Он здесь. В Москве. Расследует исчезновение того глупца с перстнем. Он близко. Слишком близко. Хранитель молчит, но я чувствую Его внимание. Оно стало… заинтересованным. Как будто Он нашёл нового, интересного игрока. Я должна предупредить Столярова. Но как? Это будет нарушением Договора. Цена… Далее несколько строк были густо зачёркнуты, так, что бумага порвалась в одном месте.

А под ними, уже другим, дрожащим, почти детским почерком:

«Не смогла. Прости. Прости меня».

В комнате повисла гробовая тишина. Их разделял стол, старый дневник и почти полтора века, но они оба поняли одну и ту же вещь. Лаура Лемерсье, посредница тьмы, полюбила того, кто должен был стать её жертвой или врагом. И это чувство стало её личным проклятием. Возможно, куда страшнее любого договора с Хранителем.

— Боже, — прошептала Полина, отстраняясь от дневника, как от раскалённого железа. — Она… она одна из нас. Такая же заложница. Просто её тюрьма началась раньше.

В этот момент сверху, со стороны второго этажа, раздался отчётливый, тяжёлый Стук. Не скрип. Не шорох. Именно стук. Будто что-то массивное уронили на пол.

Они вздрогнули и замерли, вглядываясь в потолок.

Тишина.

Затем — скрип половицы. Медленный, размеренный. Как будто кто-то совсем рядом бродит за стеной.

— В доме никого нет, — голос Полины был беззвучным шёпотом. — Я проверяла все замки.

Скрип повторился. Ближе. Будто кто-то спускался по лестнице в холл.

Арсений инстинктивно сунул руку в карман, сжав осколок. Холод тут же ответил ему резкой, пульсирующей волной, будто предупреждая или зовя.

Полина встала, её лицо было белым, как мел.

— Он знает, что мы это прочитали, — сказала она. — Чувствует. Идёт проверять… новых игроков.

Шаги в холле стихли.

Прямо за тонкой дверью буфетной раздался тихий, звон. Точь-в-точь такой же, каким отозвалось большое зеркало в кабинете, когда Арсений уронил перчатку.

Они не дышали, уставившись на щель под дверью. Из-под неё, медленно, неспешно, начал расползаться туман. Не обычный, а густой, пепельно-серый, холодный на вид. Он стелился по полу, окутывая ножки стола, касаясь их ботинок ледяными щупальцами.

Зеркало в кабинете было неподвижно. Только это никак не помешало Хранителю попытаться связаться с ними.

Арсений поднял взгляд на Полину. В её глазах он увидел тот же выбор, который, вероятно, когда-то стоял перед Лаурой: бежать или встретить лицом к лицу.

Он медленно вынул руку из кармана, разжал пальцы. На его ладони лежал осколок, тускло поблескивающий в свете лампы.

— У нас есть правила, — тихо, но чётко сказал он, глядя не на дверь, а на неё. — Из дневника. У него — свои. У нас — свои. Он пришёл, потому что мы прочли его правила. Значит, теперь нам нужно играть по-своему.

Полина, не отрывая взгляда от ползущего тумана, кивнула. Её рука потянулась к ящику и вынула оттуда чёрную кружевную перчатку.

— По-своему, — повторила она, и в голосе впервые зазвучала не дрожь, а сталь. — Начиная с возврата долгов. С этого самого первого.

Она сделала шаг к двери. Арсений, сжимая в одной руке осколок, а другой хватая блокнот с записями, шагнул следом.

Серый туман у порога заколебался, будто в нерешительности.

Игра только началась. Но теперь у них был не просто страх, а осознанный первый ход. Девушка спокойно проронила: