Чтение онлайн

Рассказывая о Валентине, невозможно не вспомнить историю рождения Успенского храма, уничтожение которого болью отзывается в душе каждого русского человека, а в семье нашего героя рассматривалось как личная трагедия: ведь ни у одного поколения нашего рода вся жизнь, от крещения до отпевания, была тесно связана с этим храмом.

Церковь Успения Пресвятой Богородицы на Покровке знакома из летописей, по крайней мере, с 1511 года, но возможно, она была построена гораздо раньше, поскольку тогда упоминалась как уже давно известная. Она находилась на углу Покровки и Большого Успенского переулка, названного в честь храма, и первоначально была деревянной, а в 1656 г. воплотилась в камне на деньги жившего неподалёку прихожанина храма, купца Ивана Сверчкова. Возможно, и даже наверняка, и деревянная церковь была хороша, иначе на Руси и не умели строить, о чем свидетельствуют сохранившиеся памятники древнего деревянного зодчества, однако история об этом умалчивает, но храм, построенный архитектором Петром Потаповым, обладал поистине уникальной красотой.

Гармоничное и оригинальное здание было создано в стиле московского барокко. Пятиглавая Успенская церковь стояла на высоком подклете, окруженном прелестной открытой галереей-папертью. Она включала храм и пониженные относительно него симметричные и четырехугольные выступы, апсиду и притвор (то есть, алтарный выступ и пристройка перед входом), оба с главами на барабанах (цилиндрах). Восьмиугольный храм стоял на двухцветном (красный и белый) строении с четырьмя углами (восьмерик на четверике) и венчался главой на гранёном барабане, апсида и притвор – такие же по форме, но одноцветные, завершались главками на барабанах, на углах четверика красовались ещё четыре малых главки. Всего храм имел 13 глав, символизирующих Господа Иисуса Христа и Его 12 апостолов. К строению примыкала воздушная трёхъярусная шатровая колокольня с двумя широкими лестницами и невысокими шатрами с главками в основании центрального шатра, одна лестница выходила на Покровку, другая, с противоположной стороны, к палатам Сверчкова.

Багряно-красный храм был украшен, словно кружевом, белоснежными декоративными выступами: гребнями над восьмериками приделов, пучками угловых колонок, обрамлениями окон и дверных проёмов с фигурными навершиями, ризалитами с декоративными балкончиками.

Златоглавая церковь Успения Пресвятой Богородицы стала одной из самых значительных и необычайных достопримечательностей Москвы, её называли «восьмым чудом света». Великий русский зодчий Василий Баженов отмечал «яркий национальный» облик церкви, характеризующийся целостностью и одновременно многосложностью строения. Всем нам с детства известен и любим сказочный храм Василия Блаженного, но немногие знают, что до революции первой и по красоте и по значимости в Москве считалась Церковь Успения Божьей Матери на Покровке, а он был лишь вторым. Конечно, трудно сравнивать эти два величайших шедевра русского зодчества допетровских времен, созданные в разные времена и в неодинаковом стиле, но оба они являлись для русского человека живым олицетворением первопрестольной.

Растрелли считал, что как архитектор родился в Москве, в момент встречи с Церковью Успения. Она настолько потрясла его своей воздушной красотой, что вдохновила на создание наиболее русского по стилю Смольного собора в Петербурге. Выдающийся архитектор и академик А. В. Щусев писал, что изящество и красота Успенского храма на Покровке потрясли его в юности и зародили желание стать архитектором. Не пропустил московской достопримечательности и придворный художник, и архитектор Екатерины Великой Джакомо Кваренги, создав с него великолепные рисунки. Горячо любил этот храм и как православный человек, и как ценитель истинной духовной красоты, великий русский писатель Достоевский. В каждый свой приезд в Москву он обязательно проходил пешком по Покровке, где дома до сих пор дышат многовековой русской историей, и устремлял восторженный взор к Успенскому храму, который был виден издалека – он выступал до теперешней мостовой (что впоследствии и преподносилось в качестве главной причины его уничтожения). Федор Михайлович шёл и церковью полюбоваться, и Богу в ней помолиться. Как чуткий писатель, он понимал, что только в древней столице, а не в западном Питере, можно вдохнуть чистый воздух православной Руси, насладиться многоголосным колокольным звоном «сорока сороков» и лицезрением такого чуда, как Успенская церковь. Даже Наполеон был настолько потрясён красотой воздушного храма, что самолично установил вокруг него караул для охраны от пожара и мародёров. Говорят, император планировал разобрать её по кирпичику и перевести в Париж. Не меньшее впечатление она произвела и на известного академика Д. С. Лихачева: «В юности я впервые приехал в Москву, и нечаянно набрел на церковь Успения на Покровке. Встреча с ней меня ошеломила. Передо мной вздымалось застывшее облако бело-красных кружев. Её лёгкость была такова, что вся она казалась воплощением неведомой идеи, мечтой о чём-то неслыханно прекрасном в окружении низких обыденных зданий. Её нельзя себе представить по сохранившимся фотографиям и рисункам, её надо было видеть. Я жил под впечатлением этой встречи и позже стал заниматься древнерусской культурой именно под влиянием толчка, полученным мною тогда».

Ни одно поколение москвичей и гостей нашей столицы восхищала Успенская церковь и вдохновляла на созидание, она была истинно национальным символом древней патриархальной Москвы. Видимо, именно это кому-то очень и не понравилась – объявили, что храм мешает движению. Как же нужно было ненавидеть всё русское, чтобы уничтожить такую божественную красоту! Сначала он был закрыт, а затем, в 1936 году, разрушен.

Сейчас там, где стояла когда-то одна из самых красивых московских церквей, располагается маленький скверик, и остаётся только удивляться, как помещался такой величественный храм на этом крошечном кусочке земли. Нет теперь ни Большого, ни Малого Успенских переулков – по иронии судьбы их переименовали соответственно в Потаповский и Сверчков. А творение, обессмертившее этих двух по-разному великих и дорогих нашим сердцам людей, архитектора и купца, уничтожено навсегда.

Валя не был ни пионером, ни комсомольцем, в классе он получил прозвище Царя-батюшки. Мальчишки его уважали (тогда было раздельное обучение), в пожелтевшей от времени школьной тетрадочке у нас сохранился «гимн В. С. Звереву», написанный третьеклассниками на нескольких страницах.

Далее следует перечисление верных царских холопов, как его одноклассники себя именовали, со многими из которых, кстати говоря, папа дружил на протяжении всей жизни, для кого длинной, а для кого короткой, а родителей погибших во время войны ребят опекал до их последнего часа. Не обошлось и без политики: поминаются всевозможные враги – анархисты скверные, махновцы вороватые и др., однако:

А в случае неповиновения:

А заканчивается в духе православной традиции:

Тетрадочка «государственного издания им. Пушкина» украшалась самодельной печатью с четырьмя скрещенными саблями и двумя револьверами. В этом шедевре из 12 страниц не забыт никто, каждому из одноклассников посвящены персональные строчки, часто по-мальчишески категоричные и ехидные. Пожалуй, только один Валя удостоен похвалы, и даже благословения в конце каждой странички, а завершается опус словом «Аминь», то есть «да будет так».

Дети вырастали, а мать Вали так и не сумела приспособиться к новым условиям: не смогла или не захотела устроиться на работу, что, впрочем, тогда было не так-то просто, а русской интеллигенции тем паче, да и детей некуда девать: в то время ещё не была организована система общественного воспитания, а иметь няньку могли лишь крупные партийные босы, а не «бывшие служители культа». Нелегко избалованной барышне встроиться в совершенно иную жизнь, и знания французского и немецкого нисколько не помогало. Первоначально она, как и многие другие из её окружения, тешила себя надеждой, что долго так продолжаться не может, и вскоре вернётся «мирное время», как она называла дореволюционную жизнь. Неужели можно до основания разрушить привычный быт и отнять у людей всё, что было нажито ни одним поколением!?