Чтение онлайн

— Выходит, не так он на самом деле богат?

— Выходит. Впрочем, еще есть деталь: опросил пристав хозяина немецкого магазина о покупателе книги о ядах, — генерал кивнул в мою сторону, — вот что Сергей разведал. Покупка та произошла в середине апреля, покупатель был в шляпе, пальто с поднятым воротником, и хозяин хорошо его не запомнил, однако по возрасту, росту и замеченному цвету волос человеку этому адвокат вполне соответствует. Хотя оно всё приблизительно только. А завтра опросят хозяина французского магазина, насчет женской персоны.

— Однако ж, — пришло мне в голову, — книгу из Европы можно сейчас заказать и в других городах — в Петербурге, прежде всего.

— Да, сложная пока композиция. — В дядином настроении вдруг случился, как бывало уже, резкий сдвиг: — Эх, поехали друзья на Грузины слушать цыган! Сбирайся, Митя, там и закусим.

Я не большой знаток цыганского пения, но впечатление от вечера получил замечательное, и от места самого, где перебывало множество «исторического» люда, и куда приезжал Пушкин слушать знаменитую Таню Демьянову. «Грузинами» для краткости зовут бывшую грузинскую слободу — место между Пресней и Тверской, которое в первой половине XVIII века действительно населялось грузинами, хотя жили там также русские и армяне, а с конца XVIII века стали туда натекать цыгане, занимавшиеся ремёслами, но главное — хоровым пением. Культивировать же хоровое цыганское пение начал знаменитый наш граф Алексей Орлов, давший в начале века крепостному своему хору вольную. Долгое время руководил «хоровым табором» крайне одаренный музыкальным и драматическим талантами Илья Соколов. После него руководить всем начал, тоже талантливый очень, Иван Васильев, который находился в приятельском знакомстве с Григорьевым, Островским и, соответственно, моим дядей, с которым и обнялись при нашем приезде. Любили бывать здесь знаменитые наши музыканты Верстовский и Глинка, привозили сюда Ференца Листа, дважды бывавшего в России в сороковые годы, Полину Виардо, саму имевшую цыганскую кровь, Тургенев и Герцен провели на Грузинах немало счастливых часов, и не было, кажется, вообще никого не поддавшегося очарованию цыганской музыкальной поэзии.

Сознаюсь, бывшее раньше во мне небрежение к цыганской культуре исчезло после вчерашнего визита совсем, и мысль, что обязательно поеду туда опять, приятно загоралась в моей голове.

Под утро в Москве прошли грозовые ливни.

Проснувшись, я увидел из окна еще влажную кое-где мостовую и набравшую влагу зелень, которая, пронизываясь солнцем, обретала еще большую яркость.

Хотелось радоваться чему-то — чему угодно.

Только чувство это улетучилось вмиг от пришедшей мне мысли, и я понял — не знаю сам как — мысль та самая, что мелькнула позавчера, не явившись вполне, заставляя вести раздражающий поиск: отчего банкир произнес сестре своей про жену, желающую его отравить — надо же к тому иметь хоть какие-то основания.

Странно.

Тут же вспомнилось — молодая служанка назвала его, кажется, психопатом. Молодые болтушки любят озорные слова, но на заметку взять стоит.

Еще стоит взять на заметку: адвокат сказал, что банкир узнавал у него, насколько сложна сейчас процедура развода. Любопытно тут, что известно многим — процедура эта не очень сложна, если доказана измена одного из супругов. Кто мешал банкиру через того же адвоката организовать за женою слежку, набрать свидетельские показания о ее встречах с соседом на съемной квартире, и при разводе, в таком случае, она лишалась претендовать на какие-либо доли в состоянии мужа. Только жены брошенные справедливо претендуют на «откупные».

И встречное к этому соображенье: понимая такую возможность действий обманутого мужа, любовная парочка, или кто-то один из них, мог поспешить с опережением.

А в целом, правильно определил дядя: «сложная композиция».

Два дня купаний, насытили нас вполне, и к воде уже не хотелось.

За завтраком мне принесли почту, и радость — письмо от батюшки. Зная его манеру быть везде со своими солдатами, мы всегда волновались о нем, и каждое письмо уже фактом своим давало нам облегчение.

И письмо было хорошим, хотя в нем отец мой досадовал, что его отозвали с фронта в распоряжение командующего князя Барятинского и тот хочет назначить его администрировать в одном из районов усмиренного уже Восточного Кавказа, дабы устанавливать там окончательно главенство закона и наладить хозяйственный быт населения. Досада батюшки на вынужденные невоенные обстоятельства вызвало у меня большое облегчение, и слава Богу у маменьки, которой, конечно, было написано такого же содержанья письмо.

Совсем война на Кавказе закончится только через четыре года, так как турки будут продолжать поддерживать на западе адыгские племена и сама горная часть отличается там многими непроходимыми для войска местами. А огромная территория Дагестана и Чечни, куда готовился батюшка, была уже спокойна. Предводитель тех разных племен Шамиль год почти находился у нас в плену, хотя пленом такое назвать с трудом повернется язык: трехэтажный дом в Калуге, дорого обставленный на его вкус, слуги, два экипажа, большой сад, переводчик всегда по надобности. Однако никто не заключал Шамиля в эту роскошную резиденцию — выезд в город ему позволялся когда угодно. И «кавказскую знаменитость» приглашали в местное общество, где он охотно бывал, обнаружившись светским вполне человеком, и находчивым, умеющим пошутить в дамском обществе. Еще, все заметили сразу, он очень любил подряд всех детей, и при виде их превращался в совершенно умилительное создание.

В России Шамиль проживет около десяти годов, а семидесяти с лишним лет отправится вместе со старшим сыном на поклонение в Мекку, затем в Медину, где и скончается в этой второй столице мусульманского мира.

Разойдутся пути двух его сыновей: старший не вернется из Медины в Россию — будучи уже российским офицером, он изменит присяге и дослужится до генерала в турецкой армии; его младший брат, верный присяге, тоже станет генералом, но своей русской армии; судьба вполне могла бы свести их в конце 70-х на балканской войне друг против друга, но решила избавить от такого несчастия.

После завтрака я писал письма отцу, где утешал уже достаточностью военных приключений, матушке — там, напротив, радовался его теперь безопасности, и отдельно сестре, которая, подросши, требовала, чтобы я не ограничивался ей одними приветами.

Следовало еще съездить в парикмахерскую и к портному, а после этих «хлопот» — отправиться на Ильинку, где мы договорились встретиться втроем отобедать и обсудить новости, коли таковые окажутся.

В трактир я ступил почти вслед за Казанцевым, и к столику подошли уже вместе.

Дядя, едва поздоровавшись, предложил заказать холодный свекольник, им к водке грузди в сметане — а мне что?

Я сказал, что тоже буду грузди, но с пивом.

Казанцев выглядел озабоченно, и явно имел что сказать.

Дядя, конечно, тоже заметил:

— Митя, а у тебя что-то есть, так?

— Есть.

— А нерадостный почему?

Казанцев, прежде чем ответить, дернул плечами, поморщился...

— Не могу я друзья привыкнуть к преступленьям людей, жизнью к дурному не понуждаемых. Вы, Сергей, Верку ведь помните?

— Еще бы.

— Что она в жизни видела, попав сызмальства в шайку. А эта...

Он с досадой осекся.

— Жена? — угадал дядя.

Казанцев хмуро кивнул и вытащил портсигар.

— Митя, вредно прямо перед едой, и несут вон уже.

Тот, послушно вернув портсигар в карман, произнес:

— Именно она заказывала книгу во французском магазине. И хотя лицо прикрыла вуалью, по приметам внешним всё сходится. Больше того, платок с вензелем на прилавке забыла — инициал ее имени. Я срочно за молодой горничной послал, которая к ним в оппозиции. Она сразу платок опознала.