Чтение онлайн

У соседа Михаила ульи уже созрели для мёда, и Назаров помогал крутить ему медогонку, за что и получил в подарок трёхлитровую банку густого, как вишнёвая смолка пахучего мёда.

Летние вечера в деревне долгие. Это ночи короткие, а вечера, нет, длинные, особенно если ты целый день свободен и не напрягался на работе.

Это у Михаила вечера короткие.

Он приезжает с работы поздно, ставит казённую «Волгу» к себе во двор, переодевается в домашний дешёвый спортивный костюм китайского пошива с белыми трёхрядными стёжками лампасов, и в огород.

Любит он это дело – в земле повозиться. То какие-то новые сорта помидоров выращивает, обламывая сочные «пасынки» с кустов, высоких, метра по полтора, с большими, покамест зелёными шарами, то обкуренных дымом пчёл из улья выметать начнёт, рамки на свет проглядывает, губчатые, ноздреватые, как срезанный ломоть пшеничного хлеба.

Липа отцвела, теперь гречиха за Доном розовой позёмкой занялась. Самое главное время для рабочей пчелы начинается, – мёд на второй выгон запасать.

Это с виду только, за пчелой дел никаких – не корова вроде, а забот не меньше, и глаз опытный нужен, знающий.

Михаил живёт бобылём, без жены. Один. А мужик справный, аккуратный, без озорства какого-нибудь, хотя ещё и не старый. В его возрасте и при своём доме и хозяйстве баб к себе можно табунками водить, но он к этому делу, видать, пристрастия не имеет. Живет, как живётся.

Кирилл, бывало, облокотится об оградку, подойдя к его участку, позовёт на перекур с разговорами на эту тему, а тот только рукой отмахнётся, – некогда, мол, на ходу перекурю!

От «пшеничных» сигарет с длинным мундштуком-фильтром отказывается. Достанет свою непременную «Приму», горькую, как чадящая полынь, и вновь – весь в труде, хотя с Назаровым у него сложились отношения самые дружеские.

В редкие свободные минуты Михаил и сам приходил к новому знакомому – на лавочке посидеть. О текущей политике поматериться, душу отвести: вроде, власть и наша, русская, а отношение к народу, как у оккупантов. Чудно! Районное начальство капризное, больше свои частные дела, колеся на служебной машине по хозяйствам, улаживает. Пока угомонится, нальётся дармовой водочкой, отвезёт его личный шофёр-охранник к очередной любовнице, а для себя времени и не хватает, – самая «работа» у начальства потом, после трудового дня. Артачиться не станешь. Выгонят! А, где в селе работу с гарантированной зарплатой найдёшь? Да и своя скотинка тоже кушать хочет… Отвезёт Михаил кому-нибудь по заданию начальника мешков десять отборного комбикорма, и себе щепотку прихватит. Сальце-смальце зимой все любят! Вот она, рука-то, в локте к себе сгинается! Как говорили старики: «Глаза наши ямы, руки наши грабли. Что глаза увидят, то руки и загребают».

Прижился Кирюша на вольных харчах, да на материнской любви к себе тёти Поли.

Как-то написались у него, может о ней, а, может, и о другой женщине:

А Павлина Сергеевна любит по вечерам на порожке сидеть, или под сиренью на лавочке.

У неё все дела давно переделаны. Не научилась она за столько лет жизни в деревне горбатится на огороде. Когда помоложе была, – в школе пропадала, некогда было к земле прислониться, сердцем прикипеть, ну а теперь и совсем ни к чему.

Огородик у неё маленький, ладошкой прикроешь. Сотки три, не более. С большим – не управишься, а этот в самый раз.

Ей мешка картошки до нового урожая хватает.

Другой живности, кроме полдюжины кур, да подсвинка Борисыча у неё нет.

Хоть пенсия и маленькая, а ничего, обходится, давали бы только денежки вовремя, без ставших теперь почему-то привычными задержек.

Непонятно ей, проработавшей более полувека в народном образовании, вроде и не совсем тёмной женщине, учительнице начальных классов, прожившей невозвратные годы при советском развитом социализме, почему в магазинах, сколько она себя помнит, кроме хозяйственного мыла, слипшихся конфет «подушечки» да ржавой селёдки с банками вечно зелёных помидоров, ничего не было. За ситчиком да за тюлем в городах, а то и в самой первопрестольной очередь выстаивать.

Хлопоты одни, а не жизнь! Теперь всё совсем по-другому – было нечего одеть, стало не на что купить.

Но, не разбираясь глубоко в политике, она понимала, что и сегодняшняя, так называемая «перестройка» не приносит российскому люду ничего хорошего. В одно мгновение откуда-то, как черти из рукомойника, появились пронырливые, хваткие до народного добра личности с непривычными русскому слуху фамилиями. Они с телеэкрана стали наперебой и взахлёб корить её страну, её, якобы ленивый народ, виноватый уже фактом рождения в своей бедности и отсталости, не желающий никак принимать западные ценности.

Пустили в обиход ранее запретные и невиданные доселе доллары, насмехаясь над честно заработанным рублём, за который она, сельская учительница, корпела по ночам над тетрадями Васяток и Манек, Сергеев и Зинок, выискивая, как вредных насекомых, ошибки. Учила любить свою землю, свою малую родину, пусть холодную и неприветливую, без которой не бывает и большой Родины, страны.

Как-то всё не то и не так получается в жизни!

Неужто напрасно маленькой свечечкой горела она здесь в задонских потёмках, чтобы хоть чуть-чуточку теплее и светлее была та самая жизнь, таких понятливых и таких неразумных колхозных ребятишек.

Думала, – вот они-то и сделают свою жизнь, свой колхоз, своё село удобными для себя и своих детей. А получилось всё наоборот, – рассыпалось как домик из песка само понятие «Россия».

Горько и больно старому женскому сердцу чувствовать себя человеком другого, второго сорта на собственной земле, обвиняемой в лености и нищете.

Вечер длинен, медленно садится солнце, пыльная улица пуста и неуютна. Пусто и неуютно одинокому старому человеку в этом лукавом и становящимся постепенно чужим, мире.

Так или примерно так думала пожившая на свете учительница, сиротливо сидя на рассохшемся дощатом порожке, коротая своё тягучее время, невыносимое после привычных школьных хлопот.

Сейчас каникулы, школа пуста, как вон тот скворечник на длинном шесте, где примостилась паучьей паутиной, сделанная соседом-умельцем телевизионная антенна. Птицы подросли и улетели, и гудит скворечник своей дырой, своим пустым чревом при каждом дуновении ветра, склоняясь над крышей, как будто высматривая непонятную людскую жизнь.