Чтение онлайн

Тётя Дуся до сих пор считала его ребёнком, жалела и даже по-матерински всплакнула на его плече, когда он вошёл в её избу, красивый, возмужавший, в солдатской шинели, туго перетянутой широким, с медной бляхой, ремнём. Она была его крёстной, и всегда считалась в их доме близкой родственницей.

Как вошла, так и прислонилась головой к дверному косяку:

– Кирюшенька! – Она, вытирая глаза кончиком старинного в горошек платочка, по-старушечьи всплакнула. – Кирюшенька, ты ведь мне, как сыночек родной, крестник мой, негоже оставаться одному в нежилом доме. Пойдём ко мне. Я тебе и постельку уже приготовила. Материнский гостинец передам…

Дом Кириллу действительно показался настолько чужим, что оставаться одному в холодных четырёх стенах было неуютно, и эта неуютность вызывала одну лишь угнетающую горечь и тоску от непоправимости всего сущего.

Кирилл тяжело вздохнул, попридержал тётю Дусю за плечи:

– Спасибо тебе за мать, что ты не оставила её беспризорной! Спасибо, крёстная! Спасибо! Пойдём! – Кирилл, оглянулся на пустующие углы. Отмахнул ладонью от себя, как отмахиваются от навязчивых видений, и теперь уже навсегда закрыл за собой дверь.

Назавтра у районного нотариуса оформил для тёти Дуси дарственную бумагу на дом. Попрощался с материнской могилой. Потом посидел за накрытым нехитрыми закусками столом у тёти Дуси. Выпили с ней по стаканчику, настоянной на лечебных травах домашней водки. Обнялись. Спели любимую материну песню: «Ах, мак, мак, что же ты мак так неровно цветёшь?..».

И с вечерним автобусом Кирилл Назаров уехал в город. Думал вернуться сюда как-нибудь, а оказалось, что убыл навсегда.

Теперь Кирилл твёрдо решил поменять свои ориентиры, свои жизненные маячки. Спасибо отцам-командирам! Протёрли линзы, открыли глаза. Теперь всё видно – одна круговая оборона от разрушительного натиска барачного быта.

Кирилл вспомнил, что он когда-то учился в школе, и теперь неплохо было бы продолжить учёбу в институте. На вечернем отделении, конечно. После столь длительного отрыва от школы, на дневном он на стипендию не потянет, а без этих, хоть и мизерных денег, как жить?

В деканате его встретили приветливо, как-никак демобилизованный солдат. Взяли документы. Приёмные экзамены через месяц. Для подготовки времени маловато. Пожелали непременного успеха. Ладно. Одно дело устроил, теперь в родную монтажную контору.

Там проблем никаких: плоское катать, круглое таскать, а что не поддаётся – ломиком!

В бухгалтерии выписали небольшой «аванец» который почти весь ушёл на душевные воспоминания о бывшей жизни.

Бригадир бил в ладонь, обещал своё место отдать. Учись, сынок! Дураков ломом лечат!

Не хотелось Кириллу вновь окунаться в попойки, но на этот раз в сторону не уйдёшь. Все свои. Все тебя любят и все уважают.

Пришёл в барак, ухватил было Матрену за грудки, но тут же и отпустил. Старая ведьма даже не обиделась. Чаем потом отпаивала. Побитой собакой в глаза глядела. Бог ей судья!

И закрутилось колесо, замелькали спицы, даже не заметил, как в институте оказался. Вуз технический, абитуриент из квалифицированных рабочих да к тому же отслуживший свой срок в непобедимой Советской Армии, как не проявить снисходительность?

Теперь времени на пустопорожние разговоры и братание за пивным столиком уже не оставалось. После работы, наскоро перекусив, – общую тетрадь за пазуху и на лекции.

Так и втянулся в учёбу. Там все умные. У всех за плечами не школа жизни, а целая академия. Ничего, на выходные отосплюсь!

Учился не то чтобы хорошо, но с третьего курса в своей конторе пошёл на повышении. Бригадир, правда, свою должность не отдал, а прораб посторонился, уходя на пенсию.

Коля Яблочкин после отсидки тихий стал. Женился на вдовушке с малым. А этому «малому» три годочка всего, но уже – парень! Яблочкин счастлив безмерно. Куда подевались блатная походка и жаргон лагерный? Всё после работы в сад за ребёнком спешит. Говорит, пацан весь в меня. Во, какой пацан! Тоже Колькой зовут…

А Кирюха стал Кириллом Семёновичем для посторонних, но монтажники, пользуясь полнейшей демократией в своих рядах, называли его всё также по-свойски, на что привыкший к простоте обращения прораб Назаров не обращал внимания. Работа – есть работа, а не чиновничьи посиделки, где все на глазах величают друг друга почтительно, а за глаза оплёвывают.

«…наука сокращает нам опыты быстротекущей жизни».

Не всё так просто, как думалось раньше, в пору его рабочего положения. Но, ничего… Не Боги горшки обжигают! Не спеша, подошла защита дипломного проекта. И стал Кирилл Семенович Назаров настоящим инженерно-техническим работником. Квартиру дали. Правда, однокомнатную, но зато без Матрёны и без барачных стен.

Только обживаться начал, а тут и перестройка подоспела. Президент рыкнул по-звериному: «Берите сколько проглотите!»

И глотали – кто заводы и нефтяные родники, а кто, совсем уж смышленый, глотал долото или рашпиль со своего станка…

Кирилл Назаров сразу и не понял, что случилось, когда его, законопослушного гражданина в столице родного несокрушимого государства, два вооружённых автоматами офицера, заламывая руки, сунули обратно в машинную вонь метрополитена 19 августа того злополучного года.

Кирилл возвращался из командировки и чувствовал в себе державную уверенность рабочего человека, живущего не за счёт прикормленного чиновничьего места, а за счёт своего технического умения возводить инженерные сооружения там, где до этого ничего не стояло. И вдруг такое унижение!

Он хотел было снова туда, наверх – возмущаться, кричать, рвать на груди рубаху – это его земля, паскуды! Но по виду растерянных людей в метро понял, что в стране случилось что-то совсем неподходящее.

Командировка была длительная, в таёжную глушь, где только медведь хозяин да прораб, – мастеровой монтажных дел. Откуда этому прорабу было знать, что страна уже впала в затяжной глубокий запой, в наркотический транс, после которого начнётся полный физический распад гигантской русской империи, действовавшей до этого безотказно несколько веков, несмотря на все революции.

Размышлять было некогда. Тамбовский поезд уходил через полчаса, и нужно было, во что бы ни стало, успеть на него, иначе при таком раскладе дел завтра может и не наступить.

Вихляясь и гремя всеми позвонками, поезд уволок его в ночь.

Дорога до Тамбова недлинная, но утомительная.

Назаров ворочался на верхней полке, не находил себе места. Рядом храпели, стонали во сне, иные тихо матерились за столом, мучаясь, как и он, бессонницей.

Одним словом, страна жила. Ведь пассажиры этого поезда и являются той Россией, которую всю дорогу, то до тошноты, то до одури болтает на стыках истории. Поезд, поезд… Шпалы, шпалы…